Леха пристально разглядывал обитателей притона. Бледные опухшие мужчины сидят на диване, словно грибы, выросшие на пеньке в чаще. В единственном кресле разлеглась полуголая разбухшая девица, лениво смотрящая в стенку. На сетчатой кровати, повернувшись к пологу, лежали, словно в узел завязались, совсем еще молодые парни и девочки, худые и израненные, – Вершинин недолго рассматривал их спины. С остальными был полнейший беспорядок. Все сидели и валялись: кто схватившись за плечи, кто – за руки или голову, кто спал, кто уже очнулся и боязливо сидел, обняв ноги исколотыми руками, а кто-то свернулся калачиком и лежал, вздрагивая и ворочаясь, будто змеи, а кто-то и вовсе уткнулся в угол, закрыв лицо грязными ладонями. Слышались стоны, невнятные разговоры в бреду. Почти не наблюдалось движения в этом месиве: редко кто шелохнется, кашлянет, сплюнет или еще чего. В комнатушке дурман, хоть падай, обстановка дикая, словно в загоне у домашнего скота. А чуть что заболит или кому-то чего не достанется, шум поднимется еще тот – вплоть до драк, поножовщины и убийств.
Мир этих людей ограничен несколькими квадратными метрами этой комнаты, возможно, площадью первого этажа данного строения – это не мир в мире, а мир сам по себе. Мир низкий, мир тесный, как гроб, но для живущих в нем он всеобъемлющий, существующий по своим законам. Где-то далеко (за стенами притона) мир конкретный и такой же жестокий, от которого сломя голову эти люди и убежали: этот мир с молодыми и старыми, богатыми и бедными людьми, заложниками проблем; там мир с модными и чмошными клубами, предателями и друзьями, с элитной наркотой и синтетикой.
Тут уже давно все размыто и похерено. В здешнем мире нет ни грешников, ни святых, ни воров, ни проходимцев. Есть только четкие законы выживания – с товаром, дилерами и клиентами. Нет истины, нет уверенности ни в чем, даже в том, что завтра вообще наступит, если у тебя нет денег или возможности принять. Подобный мир возникает там, где люди начинают легкомысленно играть со своей жизнью, поддаваться на соблазны и утопать в собственных грехах. И в этой самой игре оформляется главный, никому и ничему не подсудный закон – это право пока-еще-человека играть в эту опасную игру, которую он сам для себя выбрал, и получать от нее все, что заслужил. А заслуги всегда сводятся к одной парадигме: продолжительность жизни человека, пристрастившегося к употреблению наркотиков, очень невелика – кому как повезет. Выбираются единицы.
Каждое смертельное зелье уникально: у каждой отравы свой состав, свои эффекты и свои последствия – вот что значит уйти из жизни изящно. Глаза разбегаются от обилия вариантов, в частности от передозировки (тут все зависит от частоты, давности приема и типа наркотика): один оставляет следы от уколов, другой нет; места инъекций одного гниют сразу, другого – долгое время остаются практически незаметными; один вызывает торможение реакций вплоть до зависаний, другой – гипервозбуждение с нарушениями сна; даже от одного и того же наркотика зрачки могут как расширяться, так и сужаться, не реагируя на свет. С ума можно сойти! Но у всех есть одно общее свойство – все это чудовищно плохо и… смертельно.
«И как я только мог с этим играться?!» – думал Вершинин.
Если бы Лешу спросили несколько лет назад, зачем он балуется наркотой, то он бы ответил: «Просто покайфовать, почувствовать себя другим! Это же крутяк!»
Здесь на подобный вопрос отвечают отнюдь не так:
– Что ты чувствуешь, когда принимаешь?
– Чувствую себя обычным человеком. Ничего не болит. Кайфа давно уже нет. Через час все будет болеть снова… Я колюсь, чтобы быть как ты…
Вот так-то!
– Что же это? – внезапно спросил сам у себя Леша Вершинин, удивленно бросив взгляд в сторону двух парней, спинами прижавшихся к стенке рядом друг с другом и запрокинувшими головы. Вершинин вытаращил на них глаза, не веря тому, что он видит.
– Точно вмазаться не хочешь? – ради хохмы спросил у него улыбающийся Тимофей.
– Нет! – огрызнулся Вершинин и медленно стал подбираться к пацанам, чтобы присмотреться к ним получше и убедиться в том, что глаза ему не врали: либо это галлюцинация от сваливающего наповал дурмана в доме, либо реальность и совпадение.
Леша приближался к наркоманам гусиными шажками, изучая, казалось, знакомые лица – одно так точно. Подобравшись ближе, он опешил от увиденного:
– Ну ни хуя себе! Что б я сдох! – удивлялся Вершинин, глядя на замученного молоденького паренька, который сразу отключился от принятой дозы, буквально стал овощем, хоть по щекам его дубась со всей силы, хоть водой обливай. Рядом с Вершининским знакомым, положив голову на плечо соседа, в такой же позе полумертвого наркомана сидел рыжий короткостриженный парень.
