Шато полностью

Мой взгляд натыкается на картину Дега, будто случайно повешенную рядом со шкафом. В этом и заключается особенность шато – оно кажется холодным, почти непритязательным в своей всеобъемлющей сдержанности, пока вы случайно не натыкаетесь на заключенные в этих стенах поразительные сокровища. Балерина мерцает на холсте, почти в полете, облаченная в костюм трепещущего синего цвета. Я приглядываюсь к смелым мазкам кисти и ярким краскам, которыми Дега прославился в поздний период своего творчества. И сразу же на меня накатывает знакомый стыд – я совершенно, определенно не Дега. Я не создала ничего, близкого к тем масштабу и яркости, которые художник воспроизводил снова и снова, и, вероятно, никогда не создам. Когда я впервые увидела здесь его картину, Серафина обдумывала ремонт, призванный избавить шато от всего кричащего. По ее мнению, это должно было освежить дом, превратив его в чистый холст, чтобы она снова могла дышать. Я спросила, сохранит ли она картину Дега, несмотря на ее кричащие краски? Она улыбнулась и ответила, что всегда была женщиной, готовой пойти на компромисс, если дело касается Дега. Или Ренуара – спальню Серафины украшет великолепное творение Ренуара, одна из его менее известных алжирских картин.

Я рассмеялась, как того требовал момент, но при этом почувствовала, что у меня в груди все завязалось в узел от мысли, что я никогда не буду достойна такого комплимента. Серафина, как всегда проницательная, тогда сказала: «Виктория, я считаю тебя многообещающей художницей. – Она имела в виду мои наброски углем, которые я делала у бассейна, изображая девочек и саму Серафину. И пейзажи, на которых я пыталась запечатлеть эту землю, так глубоко запавшую мне в душу. – Иначе я бы не попросила тебя об…»

Я быстро кивнула. И приняла похвалу, позволила ей поселиться в моей душе. Может быть, я никогда до конца не верила в себя, но Серафина верила. В тот момент этого было достаточно. Однако теперь, двадцать лет спустя, я задаюсь вопросом, видит ли она по-прежнему во мне потенциал. Или ее тогдашние ободряющие слова были пустышкой – просто в тот момент она посчитала нужным их произнести?

Я трясу головой, пытаясь избавиться от тяжелых мыслей, и продолжаю распаковывать сумку, те вещи, которые помогла выбрать Арабель. Приехав в город после моей последней операции, она потащила меня на шоппинг в Barney’s. Она настояла на том, что обновка будет за ее счет. Новый гардероб для новой меня, избавленной от рака.

Я вешаю белое платье свободного кроя с шелковой подкладкой. Брюки из бронзовой кожи. Сапоги с высоким голенищем – кожа насыщенного янтарного цвета с серебряными заклепками. Это самая красивая, самая роскошная обувь, которая у меня когда-либо была.

Я снимаю велосипедные шорты и безразмерную футболку, выскальзываю из сандалий, надеваю сапоги и становлюсь перед зеркалом обнаженной. Это мое нынешнее хобби – разглядывать новую себя. Пытаюсь привыкнуть. Я выгляжу как голая наездница. Поворачиваюсь то так, то эдак. Мне всегда нравилось мое тело, вот в чем дело. Я была самым крупным ребенком в детском саду, пухленькой выпускницей средней школы. Но мои родители не уставали говорить мне, что я самая красивая девушка в мире, и я им верила. Пересказывать эту историю банально, но мой папа убаюкивал меня перед сном сказкой о самой прекрасной, самой умной на всем белом свете принцессе, блистательной красавице Виктории. По сей день мои родители продолжают называть меня BB – Великолепная Виктория. Я – самая крупная в нашей компании, но меня это никогда не беспокоило. Я была сладострастной, чувственной. Но теперь, без моей груди, тело выглядит иначе. Как будто я ношу чью-то кожу. Я обхватываю свои импланты руками, затем позволяю им опуститься. Они – полумесяцы, полусолнца, половинки целого. Больно смотреть на себя в этом словно чужом теле. Я не знаю, как его носить, как ходить в нем, как двигать. Ничто в нем не кажется знакомым или родным.

Но эти сапоги! Я разглядываю свои ноги. Когда я вернулась домой в Ист-Виллидж после шоппинга, я продемонстрировала сапоги Джулиет. Несмотря на их красоту, я не была уверена в необходимости покупки. Во-первых, смущала непомерная цена, по которой Арабель купила их. Во-вторых, действительно ли они в моем стиле? До мастэктомии меня называли знойной, дерзкой, чувственной. Сексуальной. У меня было прозвище – Виксен. Девочки изо всех сил стараются больше так меня не называть, и, честно говоря, это меня бесит. Как будто без моего ведома все сговорились избавиться от частички моей личности.

Раньше мне нравились бюстгальтеры-балконеты и атласные топы, водой струящиеся по коже, платья-слипы с завязками на спине. Примерочные были моим любимым местом. Там, в одиночестве, я разглядывала себя в зеркало. Кому-то это может показаться легкомысленным. Может быть, я слишком сильно любила себя.