В 2011 году вирусной стала модель протеста. На площади Тахрир союз исламистов, либералов и насеристов построил город в городе, мини-метрополию, в которой были свое электричество, жилье, утилизация отходов, медицина, еда, вода, контрольно-пропускные пункты, защищающие от частых нападений правительственных войск, а также межобщинная защита христиан и мусульман во время молитвы. Очень хотелось бы сказать, что во главе города встали компетентные управленцы, появилась атмосфера сотрудничества и взаимодействия. Но организаторы волнений на площади Тахрир уже были ветеранами, которые принимали участие в самых разных стычках: от антивоенных протестов до всеобщей забастовки в 2008 году. Уже десять лет они собирали людей, устраивали протесты и выступали в социальных сетях. Кроме того, символичная центральная революция на площади Тахрир должна была распространиться по всей стране, включая вооруженное население, с тем чтобы свергнуть действующую диктатуру. Оглядываясь назад, можно сказать, что даже тогда революция обошла стороной огромные слои населения, которые позже составили народный фронт вооруженного переворота генерала Ас-Сиси.
Несмотря ни на что, египетские революционеры подали людям идею. Предложенный ими формат протеста могли организовать противники жестких мер и борцы за демократию в любом городе мира: от Нью-Йорка до Непала. И это был не просто протест. Площадь Тахрир стала организационным центром, где обсуждались другие акции и различные элементы движения. Но еще важнее то, что он рисовал в умах протестующих то самоуправление, которого они хотели добиться. Пусть и в зачаточном состоянии, но это был альтернативный способ организации легитимной власти. Эта революция привела к появлению не столько движения, сколько бренда #Occupy («Оккупай»), франшизы с хештегом, системы символов и тактик для испанских Indignados (движение «Возмущенные»), нигерийских профсоюзных активистов, борцов за демократию в Малайзии.
Цифровые толпы переместились с мадридской площади Пуэрта-дель-Соль в Окленд. Мировым эпицентром этого движения стал протест «Захвати Уолл-стрит» (англ. Occupy Wall Street). Объединившись в необычные союзы, анархисты, тролли Anonymous, коммунисты и борцы за свободу личности выпустили в тот самый «Один процент» предупредительную стрелу. Они добивались создания общества нового образца, рисуя в своем воображении более демократический и эгалитарный социальный порядок – правда, не все из них представляли, что это на самом деле такое. Более того, отсутствие единого мнения даже приветствовалось. Упор делался на общую идеологию, поддерживался дух антикапитализма 1990-х годов и сапатистов: «Много “да”, одно “нет”».
В организационном плане эти протесты мало походили на события на площади Тахрир. Иногда, как, например, в Испании и Греции, бренд #Occupy и соответствующая программа внедрялись в уже действующие движения со своими методами и традициями. Но чаще всего к #Occupy прибегали небольшие группы опытных активистов, которые устраивали лагерь и, пользуясь цифровой сетью, привлекали в свои ряды одиноких, не связанных с другими движениями участников. В Нью-Йорке, например, организаторами «Захвати Уолл-стрит» были ветераны другого недавнего союза «Ньюйоркцы против сокращений бюджета» (англ. New Yorkers Against Budget Cuts). В Лондоне это были активисты «зеленого» движения Climate Camp. Всего несколько человек, обладающие необходимыми навыками, источниками и свободным временем, чтобы все организовать. Они были технически подкованы, в их распоряжении были смартфоны и платформы. В 2010–2011 годах уже было достаточно просто создать событие на Facebook, разослать его по разным социальным сетям, придумать хештег, сделать мем и ждать: организуй, и они придут. Успех активистам был обеспечен – они скользили по гребню вирусной волны.
Участники #Occupy переняли абстрактную модель беспорядков на площади Тахрир. Не имея возможности создать настолько же надежную организационную базу, они приспособили эту схему к идеологиям киберлибертарианизма, провозглашающего свободу «сети» и горизонтальное управление. Смелости придавал шквал научных и журналистских высказываний, превозносящих сетевую личность, толпу и снижение затрат на организацию группировок в условиях цифровой демократии. Такой бустеризм признавал реальные тенденции, но недооценивал хрупкость союзов, которые обходились так дешево.
