Снедаемый любопытством натянул на себя какую ни попадя одежонку и выскочил на крыльцо. Там стояла пунцовая от смущения молодая девушка с настоящей почтальонской сумкой на плече и, как бы извиняясь за доставленное беспокойство, протянула мне два нестандартных конверта и лежащую сверху телеграмму. В тот момент меня почему-то мало заинтересовало содержание телеграммы, а вот конверты с цветными фирменными литерами на лицевой стороне смотрелись весьма внушительно и экстравагантно. Потому они и привлекли мое внимание, в то время как телеграмму попросту сунул в карман куртки. На вес оба конверта оказались легки, почти невесомы, но тем не менее буквально гипнотизировали своей индивидуальностью.
Скорее всего конвертный гипноз коснулся не только меня, но заставил и юную почтальоншу проделать неблизкий путь до моей деревеньки. Все так же смущаясь, она протянула мне несколько тонюсеньких невзрачных бумажек, на которых мне предстояло расписаться химическим карандашом, который она предварительно помуслила. На мое предложение войти внутрь выразительно затрясла головой, а, получив квитанции с моей росписью, тут же резво соскочила со ступенек и помчалась в обратном направлении едва ли не бегом по склизкой тропинке, умело лавируя меж луж, с утра пока еще затянутых тонким слоем ледка.
Проводил ее взглядом, отметив про себя бурый цвет местами заляпанной грязью куртки, и даже в голову не пришло соотнести этот часто присутствующий в местном пейзаже оттенок с содержимым полученных мной писем. Да и что бы это дало? Любое гадание тем и хорошо, что несет в себе ту самую надежду, всегда оставляя хоть малый запас на благоприятный исход из любой самой плачевной ситуации. А когда ты имеешь в своих вспотевших от волнения руках уже готовый факт, чем-то похожий на приговор, то, как говорится, поздно пить «Боржоми», коль на диагноз это уже никак не повлияет.
Войдя в дом, тут же вскрыл конверты и вчитался в текст первого письма. Оно было на бланке одного из самых популярных в то время журналов, и содержание его сводилось к тому, что опус мой редакцию не заинтересовал. Только и всего. Стоило ли огород городить и сидеть зиму безвылазно у черта на куличках, чтоб удостовериться в том, что каждому дураку известно: ты не из их круга! Если честно, то другого результата не ожидал, а потому не особо расстроился. Хотя… как сказать. Вряд ли найдется хоть один автор, кто встретит подобный отказ равнодушно. Наш брат сочинитель сродни известному гасконцу, вознамерившемуся стать мушкетером. Как он справился с той непростой задачей, общеизвестно — с помощью друзей и шпаги. Так и сейчас. Только вместо шпаги используется более убедительное оружие. Например, дорогие подношения. Без кровавого исхода и со стопроцентной гарантией. А жаль. Если бы традиции тех времен сохранились, боюсь, число редакторов быстрехонько оказалось бы сведено к нулю. Но, как известно, времена меняются, а человеческие эмоции и убеждения нет. И нужно уметь направлять их в нужное русло.
Второй листочек на бумаге более скромного качества развернул уже с печальным чувством предсказуемости результата. Ждал столь же лаконичный отказ и приготовился столь же достойно и по-мужски воспринять его.
Однако… Не может быть… мою повесть редактор, чью фамилию из-за неразборчивого почерка так и не мог разобрать, вроде как одобрил. И даже… даже предложил поместить ее на страницах очередного регионального альманаха! Ура! Свершилось! Но, вчитавшись дальше, понял, мое бравое настроение изрядно подпортила следующая фраза с требованием сократить мое детище примерно вдвое.
Вот тут я по-настоящему возмутился. Как можно укоротить мой (мой!) труд, на сочинение которого было потрачено столько сил, не говоря о времени, душевных затратах и прочего, прочего. Это то же самое, что отрезать половину живописной картины, выставленной на суд зрителей, или отчекрыжить половинку от мраморной скульптуры. Они там что, совсем головку потеряли от успехов регионального плана?! «Так не поступают приличные люди!!!» — хотелось заорать мне во все горло. Но что толку? Кто это услышит и посочувствует?
