Так и моя повесть, именуемая в писательской среде «повестушкой», стала пробной стрелой, пущенной в надежде, что упадет она к ногам прекрасной царевны в редакторском обличье, которая, прочтя несколько листочков попавшего ей в руки сочинения, все поймет и обернется мудрой Марьей-искусницей. И выведет она меня в иной сказочный мир литературы, принеся в качестве приданого звание писателя. На иное я бы просто не согласился. А пока что следовало в который раз положиться на судьбу и Бога, без воли которого, как известно, не падает и волос с голов наших…
Вроде бы ничего не изменилось во мне самом и ходе всей жизни после отправки тех заветных стрел-конвертов. Как обычно, топил печь, шел за водой на речку, готовил что-то похожее на завтрак, одновременно обед и ужин, а потом садился к доставшемуся от прежних хозяев колченогому столу, сбитому из обструганных сосновых досок, и делал наброски очередных литературных сюжетов. При этом возникала, хотя не достаточно стройная, но во многом обдуманная диспозиция дальнейших литературных ходов и действий, исходившая от происходящих вокруг событий. Анализировать их по прошествии многих лет не только трудно, но и не имеет смысла, поскольку вряд ли кто сможет этим анализом воспользоваться.
А в то время сам ход моего деревенского бытия становился первым советчиком и подсказчиком и даже режиссером-постановщиком в авторском творчестве. Начиная от самой крестьянской избы, вырастившей и проводившей за свой щербатый порог несколько поколений незнакомой мне семьи и заканчивая облаками, временами проплывающими над одиноко стоящей деревенькой. Видимый и невидимый окружающий меня мир во всех своих проявлениях настраивал на размышления о сути бытия и месте человека, пишущего об этом мире. Каждая мелочь, происходящая в ту пору, влекла вслед за собой изменения в сюжете и композиции очередного повествования. И тем самым ощущалась связь со всеми живыми, неживыми и даже сказочными существами, с которыми вольно или невольно соприкасался. Порой вдруг начинал ощущать себя пробивающимся к свету побегом или листочком, ищущим и ловящим каждый солнечный лучик, моментально сворачивающимся от холодного дуновения северного ветерка. И становилось жутко, когда понимал, что могу прекратить свое существование в любой момент от чьего-то необдуманного вмешательства, проявления грубой физической силы, не говоря уже о природных катаклизмах. Любые внешние воздействия так или иначе сказывались на постепенно вызревающую при соприкосновении авторской мысли с бумагой сюжетную линию, именуемую композицией.
К чему это я? Да к тому, что все рождаемое нами есть проявление нашего жизненного уклада, из чего собственно и выстраивается сама жизнь, развивающаяся по определенной схеме, называемой чаще всего судьбой, то есть судом Божьим. А на всяком суде учитываются любая мелочь, поступок и даже неосуществленные желания, после чего и выносится приговор: «Мене, текел, упарсин», что в переводе значило: «Исчислено, взвешено, разделено». Только там было поделено царство царя Валтасара, а в нашем случае подлежали взвешиванию и делению мысли и деяния автора.
Не помню, сколько времени прошло со дня отправки конвертов с рукописью, хотя день тот и стал для меня точкой отсчета, своеобразной ступенью в будущую жизнь. Одни любят справлять проводы старого года, другие дни рождения или совместного проживания двух людей, давно потерявших интерес друг к другу. Так и мне следовало бы отмечать дату сдачи в почтовое окошечко распечатанной в нескольких экземплярах первой в жизни полноценной рукописи. Но, видит бог, забыл даже месяц, когда это неординарное событие произошло. Хорошо помню грязный снег, истоптанный сотнями ног у почтового отделения… Весеннюю капель, дружной россыпью стучавшую алмазными капельками по козырьку навеса при входе на почту… Помню даже запах разогретого сургуча, одаривавшего неповторимым ароматом каждого входящего… А число не помню! Почему, спросите вы. Честное благородное, не знаю! Понимаю, как оно важно, все понимаю, но ничем помочь не могу. Жизнь шла своим чередом, невзирая на даты, дни недели, названия месяца и года. И ваш покорный слуга несся вслед за ней, не запоминая дат. Так уж устроен, и ничего тут не поделаешь.
