— Макадамия — сорт ореха. Я видела в магазине, но, честно говоря, ни разу не пробовала.
— А зачем орех во флакон положили?
— Это эссенция, выжимка. Ну, для красоты, — Маша провела ладонью по щеке.
— Ты тоже этим пользуешься?
— Нет, — Маша покраснела. — Не надо говорить обо мне, ладно?
— Ладно. Так что дальше?
— Ни-че-го, — Маша снова вздохнула.
— Вот так просто оставишь всё это? Из-за Кости?
Сердце Маши сделало кульбит и сжалось где-то в районе желудка.
— Куда ты дела флакон? — спросил Люська.
— Выбросила в мусор. Всё, хватит об этом! — Маша повернулась к Люське. — Ты закончил?
— Нет, ещё чуть-чуть, — от стараний у Люськи даже лоб взмок. — Замри и не двигайся. Я сейчас стирательную резинку принесу. От того, что ты всё время крутишь головой, у меня не получается.
— Кручу головой? Ты хотел сказать, меняю ракурс?
— Ракурс — шмакурс, — негромко проговорил Люська и встал. — Не двигайся.
— Ладно…
Он ушёл в дом, а Маша осталась стоять, вздыхая от мыслей, лезущих в её голову. Когда она говорила Косте, что готова для него на всё — имела ли она в виду нечто подобное? Могла ли она представить, что, по сути, должна будет преступить закон, промолчав о своих подозрениях? А если бы это касалось её семьи?
Маша часто заморгала, прогоняя непрошенные слёзы. Она быстро провела по ресницам ладонью, прежде чем Люська заметил это, выходя из дома.
— Тебе не надо волноваться, Маша, — он подошёл ближе, но остановился в шаге от неё.
Маша почувствовала, как начала гореть щека от его взгляда. Если бы он знал, как мало утешают его слова. И как сейчас ей не хватает Кости…
— На, смотри! — Люсьен протянул ей лист, а сам отошёл в сторону. Пнул пару раз столбик скамейки, отчего поверхность стала крошиться прогнившей трухой.
Маша смотрела на свой портрет и молчала.
— Что, плохо? — Люська сунул руки в карманы.
Заблеяла коза, и от неожиданности Маша чуть скомкала уголок листа. Она нервно посмотрела в сторону соседского дома. Люська дотронулся до её локтя:
— Пойдём внутрь, если хочешь.
Ей совсем не хотелось делать этого, но Маша всё же юркнула за дверь, чтобы не разговаривать с Розой. Глупо и по-детски, словно вывешенное бельё не кричало о том, что она находится здесь. В коридоре Маша остановилась, и Люська наткнулся на неё сзади. Она сжалась, опустив рисунок, но Люська обошёл её, нарочито громко топая ногами:
— Сказал ведь — не трону. Что ты, ей-богу… — произнёс сердито. — Так что?
— Это очень хорошо, — робко начала Маша и расправила листок. — Правда. У тебя твёрдая рука…
Люсьен усмехнулся.
— Утешать не надо, обойдусь.
— Я правду тебе говорю! Вот только здесь и… здесь, — она указала пальцем, обводя абрис собственного лица, — видишь, полнота немного теряется и уходит в плоскость…
Люська заинтересованно вытянул шею.
— Я сейчас объясню. Пойдём на кухню, — Маша с облегчением выдохнула и разложила рисунок на столе. Заняв место у стены, под глухой шум работающего холодильника, она почувствовала себя гораздо спокойнее.
Люська взял свой телефон со стола и сунул его в карман. Маша склонилась над портретом.
— Здесь надо чуть заштриховать… А тут — выделить сильнее…
Они склонились над столом, и Люська стал внимательно слушать, следя за движениями Маши. Она быстро избавилась от неловкости, и её уже почти перестала смущать его близость. А уже через пять минут так увлеклась процессом, что забыла о случившемся и о недавнем разговоре. Люська понимающе кивал, а Маше нравилось представлять себя учителем. Она плавно переходила от одного момента к другому, пока не услышала звук сирены.
— Что это?
Звук был короткий, будто кто-то проверял и выстраивал громкость, но Маша подскочила на месте и уставилась на Люську.
— Не обращай внимания, — быстро проговорил он, но его глаза вдруг стали такими, что Маша вспыхнула и уже через минуту рванула на выход.
— Опять полиция приехала, — Роза стояла посреди улицы и, приложив ладонь ко лбу, вглядывалась вдаль.
— Что случилось? Куда они направились? — спросила Маша, подбегая к калитке.
— А шут их знает. Кто в той стороне? Как пить дать, к Цапельским.
Маша охнула. Люська выскочил чуть позже, но быстро догнал её. Схватил за руку и заставил остановиться.
— Мне надо… — начала Маша, вырываясь.
— Не надо тебе туда, — Люська смотрел прямо ей в глаза. — Ты ведь не трогала ту бутылку?
— К-какую бутылку? — побледнела Маша.
— С орехом твоим?
— Нет, она же из мусорки… А почему ты спрашиваешь? Ты же не… — она вдруг всё поняла. — Ты позвонил?! Ты… зачем?!
— Так будет правильно, Маш.
Возразить было нечего. Всё, что она считала правильным и справедливым, случилось именно сейчас. И если бы Маша стала осуждать Люську или препятствовать ему, то оказалась бы ничем не лучше следователя Хвошни, подтасовавшего факты за деньги. Вся разница лишь в том, что Маша Рощина сделала бы это из-за любви. Но кого она обманывает?
Люська не сводил с неё глаз, продолжая держать за руку.
— А если я не права? Если я ошибаюсь?
— Значит сам отвечу, — пожал он плечами.
— И ты не боишься?
— Пусть они боятся!
— Как же ты их не любишь!
