Маша охнула и, выпустив край листа, не стала возвращать его на место, скрыв тем самым изгиб бедра и тонкую ногу. Она перевела взгляд на пальцы Люськи и увидела, что они побелели от напряжения, что было заметно даже под слоем загара и рабочей впитавшейся грязи. Она не знала, о чём он сейчас думал, и сама не понимала, что сказать. В обнажённой женщине безошибочно угадывалась мать Люсьена — Зиночка. И по реакции Люськи стало понятно — он видел этот рисунок впервые. Маша кашлянула и попыталась свернуть ватман.
— Подожди, — казалось, что Люське не хватало воздуха. — Это что?
Маша забрала рисунок, и он моментально скрутился обратно.
— По всей видимости, портрет твоей матери…
Люська отпрянул. На его лице возникла брезгливая гримаса.
— Она что, голая перед кем-то сидела?
От негодования Машу просто захлестнуло.
— Как ты можешь?! Это… это прекрасно! Подожди, может здесь есть подпись… — она снова развернула рисунок, но имени не нашла. Внизу находилось лишь полустёртое короткое слово «Ты…».
Люська хрустнул пальцами, сжимая их в кулак.
— Если ты будешь так реагировать, то я заберу картину себе, — пригрозила Маша.
Люська, весь красный, отвернулся.
— Выдохни и подумай, — Маша засобиралась, укладывая карандаши и палитру в простой пластиковый пакет, выданный Люськой, — и не ищи меня пока. Я зайду вечером. Мне тоже надо побыть одной…
Она довольно быстро дошла до берега реки. Солнце опять припекало, словно час назад и не думало разлиться дождём. Но Маше было уже наплевать на любые погодные изменения. Ей хотелось тишины и покоя. Хотелось взять в руки карандаш, сфокусироваться на белой поверхности листа, сделать первое движение…
«Чёрт возьми, — Маша вздрогнула от стремительной, как молния, мысли. — А вдруг это…»
Она судорожно полезла в карман и достала сложенное письмо, которое так и лежало в её джинсах после посещения кабинета Николая Августовича Цапельского.
«Душа моя, Радость моя, Боль моя…» — Маша наспех запихивала обратно в пакет только что выложенные принадлежности. Ей просто необходимо было встретиться с Катей. Но с каждым мгновением решимость покидала её. Что она скажет домоправительнице? «Смотрите, Катя, что я нашла! Ну-ка, расскажите, кто написал это письмо, кто нарисовал голой вашу соседку, и почему Зина покончила собой? Дивно… как бы тебя саму не упекли за все твои домыслы и обвинения, Рощина…»
Маша никак не могла остановить поток мыслей, закручивающихся сейчас вихрем в её голове. Чтобы угомонить этот ураган, нельзя было просто забыть и выкинуть факты из головы, следовало разобраться во всём, ответить на все вопросы. А чтобы сделать это, ей необходимо было оказаться в доме Цапельских всеми правдами и неправдами. Но каким образом это сделать, Маша решительно не представляла. И всё же она пошла туда на свой страх и риск.
Первым, кого Маша увидела, был Борис Егорович. Он разговаривал с полицейским и, слушая его объяснения, кивал головой. Маша ускорила шаг.
— Здравствуйте! — с ходу начала она. — Вы должны меня выслушать! Это я…
Борис Егорович резко обернулся и, больно ухватив Машу за плечо, потащил в сторону. Из дома вышел ещё один мужчина. В руках у него были мусорные пакеты.
— Ты чего, чего, Машуля… — шепотом заговорил Борис, склонившись к самому её уху.
— Я должна сказать! Я ведь тоже была в этом доме… И это я нашла тот пузырёк, который вы…
— В руки брала? — спросил Борис.
— Вроде нет… Понимаете, он в ведре лежал, в ванной. Я просто взглядом зацепилась, а потом в салфетку завернула. Мне Катя сказала про аллергию, а я Люське, а он позвонил… Я не хотела…
— Тс-с, шебутная, — усмехнулся он. — Молодец, глазастая… Я в тебе не сомневался.
— Как же теперь похороны?
— Ты погоди, погоди, — Борис мягко похлопал Машу по спине. — Решат всё знающие люди. Проверят. Ты всё правильно сделала, — он ободряюще улыбнулся, — главное, вовремя.
Маша оторопело смотрела на него, путаясь в предположениях.
— Ты как сама? — Он заметил выпирающую из пакета бумагу и кисти. — Рисуешь? Молодец, рисуй.
— А если вдруг…
— А ты не думай… Когда Костя приедет, ты его обогрей и утешь, лады? — глаза Бориса стали холодными и пронзительными.
Маша нахмурилась от подобной фамильярности.
— Я понимаю, тебе нелегко. Но ему сейчас будет ещё хуже… — кривоватой улыбкой Борис попытался сгладить впечатление от своих слов.
— Я не понимаю…
— Твоя теория не такая уж мутная, — произнёс Борис. — Экспертиза и так подтвердила остановку сердца от удушья, так что теперь осталось выяснить, на что началась аллергия. Но раз ты говоришь, что мы это найдём, значит мы найдём.
— А как же ваше отношение к семье? Я думала…
— Закон превыше всего, не так ли, Машенька? — Бориса окликнули, и он заторопился к машине. — Ты меня слушайся, хорошо? — он подмигнул.
В дверях показалась Катя. Лицо её было белым, и на фоне этой белизны темнели испуганные глаза. Она заметила Машу и слабо махнула ей рукой с выпачканными в чём-то чёрном пальцами.
— Это такой ужас… — дрожащим голосом произнесла Катя. — А я ведь ещё на вас кричала. Простите, Маша! — домоправительница прижала ладони к глазам, рискуя вымазать и лицо.
