— Ой, девка, ну какая дружба? Брехня это. — Роза открыла большой холодильник и достала холодец. — Смотри, как застыл! И прозрачный, как слеза! — она ткнула пальцем в студенистый край, сунув блюдо в руки Маши.
Маша опять поморщилась и сглотнула.
— Чего кривишься? Дай сюда, — блюдо отправилось опять в холодильник, заставленный банками с молоком и сметаной. — Чушь это всё! Не может быть между бабой и мужиком дружбы. А коли твой сквозь пальцы на всё смотрит, тогда он тряпка. Да и сама ты ему не больно нужна. Режь хлеб! — Роза кивнула на буханки и нож.
— А как же любовь? — Маша пододвинула разделочную доску.
— Любовь, — усмехнулась Роза, — вон что с людьми любовь твоя делает, — она постучала по оконному стеклу.
Закусив губу, Маша смотрела, как во дворе у Люськи проходит прощание перед закрытым гробом.
— А ведь какой парень был! Эх! — вздохнула Роза. — Живи да, радуйся. Попивал, конечно, так это не преступление — все выпивают. Грубоват, но ведь не принц заморский.
— Где вы принцев-то видели? — Маша порезала хлеб треугольниками и постаралась разложить его на тарелке как можно красивее.
— Принцев нет, а… — Роза задумалась на мгновение, — бывают же такие… ну, которые и руку подать, и стул подставить. Цветы там, разговоры, внимание… Воспитанные, значит. А Валерка-то, царствие небесное, деревенский. Куда там до поклонов. И чего Зинке надо было? Чего не устраивало? Ладно бы сама была птица тропическая, а то… — Роза махнула рукой. — Через неё все горюшка хлебнули…
— А вы тут давно живёте? — заинтересовалась Маша.
— Да уж достаточно, чтобы мне этот сериал напротив надоел до печёночных колик, — усмехнулась Роза.
— Вы, наверное, и Софью Дмитриевну молодой помните?
— Издеваешься? — ответила Роза. — Мне, по-твоему, уже помирать пора, чтоб я её молодой помнила? Симку, да, девкой застала. Но я и её помоложе буду.
— Строгая она…
— Кто, Симка? — Роза оторвала листочек петрушки от ветки и, покрутив его между пальцев, понюхала. — Дура она. Всю жизнь при матери просидела. Хоть бы разок замуж сбегала ради интереса. Для кого своё сокровище берегла, спрашивается? Дура как есть.
— Все у вас дуры, — подытожила Маша.
Роза хмыкнула и подала вторую тарелку под хлеб.
— Ну, ты-то, конечно, умная! К тебе вопросов нет. А насчёт этой семейки не обольщайся… Гладко стелют, да жёстко спать! Все они такие, образованные эти… А Зинка не понимала, что по себе ровню искать надо! Всё выделывалась. Валерка её, считай, с голым задом взял. Хороводы вокруг неё водил. Мог бы нормальную девку осчастливить. Я бы вот, согласная была — у меня эндаких закидонов нет — хозяйство, оно порядок любит! А все эти вздохи да мечтания — чушь одна и глупость. И ведь не стыдно ей было, что люди видят. Одно слово — блаженная! — Не дав Маше возразить, Роза продолжила, отщипывая от ветки петрушки всё новые и новые листики. Сминая, она складывала их в горку и бралась за следующие. — Это я тебе к чему говорю, что люди всё видят. И своё мнение имеют. А ты — дружба… Ну-ну. Зинка тоже, наверное, так думала…
— Вы про что?
— А про то. Иду я как-то, а они на берегу…
— Кто? — Маша присела на табурет, внимательно слушая Розу.
— Кто, кто… Она и Цапельский. Старик, который. Она, Зинка, значит, прям на земле сидит. Коленки обхватила и на него смотрит. А он кисточкой водит по бумаге. Хрень эта перед ним — не помню, как называется…
— Мольберт?
— Ну наверное… — И молчат… — продолжила Роза. — Как будто никто не понимает, чего они там сидят.
— Он её рисовал?
— Да не, я специально мимо прошла, посмотрела. Окромя леса да реки, на картинке ничего не видела. Так хоть бы дёрнулась Зинка-то, когда меня увидела. Нет, даже взглядом не одарила… Ни стыда, значит, ни совести.
— Вы думаете, что они…
— Да на кой ляд он ей сдался, старик этот? Ну, — Роза сгребла зелёные ошмётки петрушки и выбросила их в ведро. — Может, конечно, думала, что он поведётся, не знаю. Только на кой ему её коленки?
— Люди ведь не только глазами любят…
Роза фыркнула и ехидно посмотрела на Машу.
— Твой-то, поди, тебя за красивые слова ценит, ага.
Маша покраснела.
— Нет, Зинка точно ненормальная была. Не тот, так другой, лишь бы захомутать…
— Вы про что?
— А… — Роза поморщилась. — Дело прошлое.
Маша опять посмотрела в окно и увидела, как мужчины, помяв в руках кепки, подхватили гроб. Какая-то старушка перекрестила дорогу и бросила у калитки еловые ветки. По спине Маши пробежал холодок.
— Молодец, Люська, — Роза скрестила руки на груди, глядя на церемонию, — можно ведь было сразу на кладбище, а он настоял, чтоб, значит, из дома понесли… Ну-ну… Теперь, глядишь, уедет.
— А может и нет, — начала Маша, но Роза вдруг засуетилась, открыла форточку.
— Борис Егорович! Вы потом ко мне зайдите!
Рука Маши дёрнулась, нож соскочил, ударив по доске. Сердце гулко застучало, дыхание сбилось.
