Ну что я могу сказать себе самой для поддержания духа?
Только одно:
Когда я собирала и редактировала мемуары моего родного деда Михаила Павловича Пичугина о том, как он в пятьдесят лет пошёл на Великую Отечественную войну, как был комиссаром полевого госпиталя подо Ржевом, как попал в плен и концлагерь, но не сдался и бил врага, на какие муки были обречены и пленённые наши солдаты, и жители оккупированных фашистами областей нашей страны, как издевались оккупанты над нашим мирным населением… Далеко нам до тех мук, которые перенесли наши деды. Дай Бог нам, приграничным, чтобы той мерой нам не было отмерено, чтобы не испытать на себе ту степень нищеты и лишений, отчаяния и безнадёжности, тех невообразимых, немыслимых потерь, что видели наши предки… Однако тогда страна выстояла, поднялась из пепла и руин, смогли люди найти в себе силы переступить через личное горе и думать о будущем их детей в непокорённой стране победителей фашизма! Вдохни в нас Бог их силу духа, тогда и мы выстоим в этот тёмный час нового наката на нас, русских, детей Великой России!
«Поступил вопрос об охране имущества, которое находится в квартирах, — все адреса, где есть повреждения на первых этажах или в частных домовладениях, в которых никто не проживает, уже включены в маршруты патрулирования ОМВД». (Владимир Жданов.)
Полдень, 20 июля, едем с мужем по делам через район маслозавода. Въезжаем во дворы блочных пятиэтажек позднего СССР, нам надо обогнуть вот этот дом…
Что такое?
Пожилой тероборонщик в камуфляже загораживает нам путь:
— Сюда нельзя, обождите или объезжайте.
— Почему?
— Сейчас будем подрывать кассетные боеприпасы, тут во дворах их много нашли.
— А посмотреть можно?
— В принципе, тут безопасно, смотрите.
Я выскакиваю из машины, становлюсь рядом с тероборонщиком, жду…
В отдалении молодой сапёр в полной выкладке и с автоматом напряжённо всматривается куда-то в бурьяны возле видавшего виды забора в глубине двора.
— Там эти «колокольчики» собрали в кучу, ждём, когда огонь по шнуру дойдёт, — со знанием дела говорит мой собеседник.
А я думаю:
— «Колокольчики», да? «По ком звонит колокол?» Этот вопрос задал нам ещё Эрнест Хемингуэй, кумир молодёжи 70-х годов прошлого, 20 столетия. Тот самый неисправимый романтик горькой жизни. Тот, кто дал людям почувствовать безбрежность океана, морскую соль, въевшуюся в поры, злой жар солнца, немыслимую жажду и отчаяние поединка старика и огромной рыбы-тунца. Кто донёс до нас кислый запах пороха, дал увидеть грязь и кровь на запёкшихся губах отчаявшегося солдата, взрыв, фонтан земли, упокоившей и простившей…
— Так по ком ты звонишь сегодня, колокол?
По беспечным мальчишкам и внимательно-удивлённым девчушкам, нашедшим в траве родного двора нечто притягательное и интересное? К тебе протягивают они ручонки, чтобы взяться за твою вызывающе-белую ленту, радуясь тебе за секунду до взрыва, превращающего весь мир в ад…
По вечно спешащим по своим делам взрослым моего города? Привычно проходящим знакомыми тротуарами и тропками, не обращающим внимания на такого маленького тебя, таящего внутри свернувшуюся змею вселенского изумления и боли, горьких сожалений и инвалидности, изменяющей жизнь навсегда.
Молочные реки, бетонные берега. В Шебекино молочные реки текут
По молодым до слёз солдатам-сапёрам? Тем, которые сначала так строго и внимательно придерживаются инструкций, аккуратно, по одному переносят тебя в указанное место, а потом, осмелев и узнав, что взрывается не каждая кассета, начинают брать помногу. И однажды сапёр набирает вас полные руки. И рушится небо, резкий удар, пламя, кровь, солдат корчится на земле, зажимая уцелевшей кистью руки запястье другой, теперь оканчивающейся кровоточащей костью…
Это не беллетристика, это правда. Это случилось у нас, случилось вчера, вот в этом дворе, так говорит пожилой тероборонщик.
— А много народу уехало? — спрашиваю я.
— Много. Не менее половины домов стоят пустые, — говорит он. — На маслозаводе идёшь вечером, редко-редко где окна светятся. Не эвакуация, нет. Сами уехали, страшно людям.
