Какой-то сопляк, раб, грязь из-под ногтей, ничтожество по кличке Веверь, посмел не просто ослушаться, а учить его, Прохора, главного повара этой крепости, как готовить мясо. Его гордыня, раздутая до невероятных размеров годами безнаказанной тирании, требовала немедленно раздавить наглого щенка, растереть его в пыль, чтобы другим неповадно было.
Но удар не последовал.
Я видел, как его взгляд на долю секунды метнулся в сторону котла с рагу. Туда, где плавали жесткие, как подметка, куски мяса, предназначенные для стола управляющего.
Наконец, в его глазах, под слоем ярости, промелькнуло сомнение, а следом за ним — животный страх. Страх не передо мной, нет. Страх перед Степаном Игнатьевичем. Страх подать ему на стол несъедобную дрянь и навлечь на себя гнев, который мог стоить ему не только должности, но и здоровья. Управляющий был не из тех, кто кричал и махал кулаками. Его наказания были тихими, холодными и неотвратимыми.
Мой, как ему казалось, нелепый совет был единственной соломинкой, за которую Прохор мог ухватиться. Сейчас в его тупом мозгу шла титаническая битва. Его гордыня требовала крови. Его трусость требовала решения проблемы. Его рука в воздухе едва заметно дрогнула.
Наконец, он с ревом опустил ее, но не для удара.
Его пальцы-сардельки мертвой хваткой вцепились в ворот моей рубахи, рывком поднимая меня. Мои ступни оторвались от пола. Он подтащил меня к своему лицу, так близко, что я мог пересчитать гнилые зубы в его рту.
— Умник… — прошипел он, и его голос был тихим, но от этого еще более угрожающим. — Хорошо. Я посмотрю на твое колдовство. Показывай свою деревенскую магию, но если из-за тебя я опозорюсь перед управляющим, Веверь, клянусь всеми богами, старыми и новыми, я тебя лично в этом же котле и сварю. Я сдеру с тебя кожу, набью ее соломой и повешу над очагом как напоминание остальным. Ты меня понял?
— Понял, шеф, — прохрипел я, чувствуя, как не хватает воздуха.
Он с силой швырнул меня на пол. Я больно ударился коленом, но тут же вскочил на ноги, стараясь не показывать боли. Нельзя было давать ему повода снова впасть в ярость.
— Тогда чего стоишь, истукан⁈ — рявкнул он уже во весь голос, вновь обретая свою обычную манеру. — Ягоды! Где твои волшебные ягоды⁈
Я не стал говорить, что они спрятаны у меня в тайнике. Это была бы роковая ошибка.
— У южной стены, шеф. Там, где ручей в ров впадает. Растет на болотистом месте. Кислая, красная. Я вчера видел, когда помои носил.
— Матвей! — заревел Прохор, указывая на моего маленького союзника. — А ну, живо, метнулся к южной стене! Найти кислую красную ягоду! И чтобы через десять минут был здесь! Не найдешь — будешь вечером угли жрать!
Матвей, испуганно кивнув, сорвался с места и выбежал из кухни, а я остался под тяжелым, изучающим взглядом Прохора. Я опустил голову, приняв смиренный вид, но внутри все было натянуто до предела. Я играл в самую опасную игру в своей жизни.
Когда Матвей, запыхавшись, принес целую миску яркой, рубиновой клюквы, Прохор ткнул в нее пальцем.
— И что с этим делать?
— Растолочь, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более робко и неуверенно. — В кашицу и обмазать мясо со всех сторон. Оставить на час. Бабка говорила, кислота из нее все жилы съест.
Прохор с недоверием посмотрел на ягоды, потом на мясо, потом снова на меня. Наконец, он с отвращением махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.
— Делай, но тронешь что-то еще — убью.
Я молча взял тяжелую каменную ступку и начал методично толочь ягоды. Я не спешил. Каждое движение было выверенным. Я делал это так, как меня учили — не просто давил, а растирал, высвобождая сок и эфир. Кухня наполнилась свежим, кислым, дразнящим ароматом. Прохор стоял рядом, скрестив на груди свои могучие руки, и наблюдал за мной, как удав за кроликом. Под этим взглядом было тяжело работать, но я заставил себя сохранять спокойствие.
Наконец, я выложил получившееся ярко-красное пюре в глиняную миску и, взяв кусок жесткого мяса, начал тщательно, со всех сторон, обмазывать его этой массой. Я делал это с такой сосредоточенностью, словно это был не кусок старой говядины, а драгоценный артефакт. Закончив, поставил миску в самый прохладный угол кухни, подальше от очага.
— Час, — сказал тихо, не глядя на Прохора. — Теперь нужно ждать час.
Час, который я отмерил для маринования, превратился в самую долгую и напряженную вечность в моей жизни. Вся кухня, до этого гудевшая от ругани и лязга металла, погрузилась в гнетущую тишину. Воздух, казалось, загустел, и каждый вздох давался с трудом. Единственными звуками были мерное потрескивание дров в очаге и тяжелые, размеренные шаги Прохора.
