– Ерунда, – сказал папа. – Смотри.
Он взял в рот приготовленную для стрельбы косточку.
– Видишь? Я её съел!
Слёзы брызнули из моих глаз, как у циркового клоуна, которого вчера показывали по бабушкиному телевизору «КВН».
– Зачем? Зачем? – закричал я, размазывая кулаками по щекам слёзы с вишнёвыми соплями. – Теперь она останется в животе. Ты умрёшь!
– Я не умру, – сказал папа. – Косточка в животе не останется. Она сама из меня выйдет.
– Не вы-ы – ыйдет… – выл я. – Она не выпё-вы-ва-еца – а – а…
– Так она же не изо рта выйдет!
– А от-ку-да? – от удивления я перестал выть, но ещё всхлипывал.
– Из попы.
– Как – из попы?
– Как какашки. Как они выходят, так и косточка выйдет.
Было жарко, и папа уже ходил по двору в чёрных сатиновых трусах. Он показал, как выйдет косточка. Провёл пальцем от горла вниз по груди и животу, завернул за спину – и показал на попу.
– Но я ещё не хочу какать.
– Неважно. Она и без какашек может выйти. Одна.
– Когда?
– Да хоть сейчас. Вот смотри.
Папа сложил ладонь горстью и засунул её сзади в трусы. Он стоял, немного оттопырив попу, и смотрел куда-то вверх. Словно прислушивался к себе изнутри.
Я перестал плакать и зачарованно смотрел на него.
На жаре слёзы мои уже высохли и стягивали щёки.
Папа вздрогнул, икнул – и вытащил руку из трусов.
Кулак его был сжат. Он медленно раскрыл пальцы.
На его ладони лежала вишнёвая косточка!
Она была светлая и чистая, как будто её отчистили от мякоти и сварили.
Я наклонился к папиной ладони, чтобы получше её рас – смотреть…
И машинально понюхал косточку.
Она… она ничем не пахла.
Как и ладонь.
– Видишь, – сказал папа, – она сама вышла. Выскользнула – чистенькая!
– А моя где сейчас? – спросил я. – А ты проверь.
Я быстро сунул руку в трусы и прижал горсть между половинками попы.
– Поищи, поищи…
Я даже пальцами пошевелил. Но там… было пусто и сухо.
– Там ничего нет.
– Значит, ещё не вышла. Ты, когда стрелял косточкой, у тебя сразу получилось?
– Н-нет…
– Вот ты, когда стрелял, то пальцами косточку сжимал?
– Да… – Вот и животом надо ей помогать.
– А ты ещё раз показать можешь?
– Пажжалста!
Отец раскрыл широко рот. Высунул язык. Положил на него вишенку… Он делал всё, наклонившись ко мне, не торопясь. Так, чтобы я всё хорошо рассмотрел.
Глотнул целиком, не разжёвывая…
Я видел, как шевельнулся его подбородок…
Затем шея…
Он провёл пальцами от губ – вниз по телу, показывая, как опускается вишня с косточкой.
– А потом делаешь животом волну – вот так! Видишь?
Его живот шевельнулся – и я почти увидел, как изнутри опускается вишня.
Всё повторилось!
Через минуту на его ладони были уже две одинаковые косточки.
Я стоял перед ним, прижимая руку к попе и пытался делать волну.
– Вот что… – сказал мне папа. – Ты руку из штанов вынь. Во всём должна быть последовательность… – произнёс он мамину любимую фразу. – Сначала научись делать животом волну. Когда научишься – тогда и косточка выскочит. Ты даже не заметишь – так всё легко получится.
Он так спокойно мне всё объяснил, что я сразу успокоился.
Всю ночь мы с мамой ехали на автобусе. Из Ташкента – на озеро Иссык-Куль. Отдыхать. Мне обещали горы и море, которое я в своей жизни ещё ни разу не видел.
– Сначала, – сказала мама, – будут горы, а потом – море. Озеро Иссык-Куль большое, как настоящее море. Другого берега там не видно. И горы там очень – очень большие. Больше, чем наш Чимган.
Выехали мы вечером, но солнце ещё долго не заходило. Автобус ехал, я смотрел в окно. Деревья вдоль дороги быстро убегали назад. Те, которые стояли подальше, медленно уплывали. Совсем далёкие деревья и домики под ними ехали назад почти незаметно, как минутная стрелка на часах. В окошках домов стали зажигаться жёлтые огоньки – в сиреневых сумерках они плыли мимо автобуса. Я уже знал, что каждый огонёк был на самом деле лампочкой. И там, далеко от нас, возле каждой лампочки, наверное, кто-нибудь сидел. Так, следя за огоньками, я уснул в автобусном кресле.
Проснулся на руках у мамы – и не сразу понял, почему я не в своей комнате.
– Спи, – сказала мне мама. – Ещё очень рано. Спи.
За окном было почти светло, но пасмурно. Серое небо, серые деревья и серая земля. Мне стало грустно и захотелось домой. Автобус ехал совсем медленно, и я подумал, что мы останавливаемся, но мотор всё гудел и гудел.
– Тяжело ехать в гору, – сказала девушка Аня, которая сидела рядом с нами.
– Где же горы? – закричал я. – Покажите, где горы?
Все засмеялись и стали показывать пальцами, на окна с противоположной стороны и говорить мне:
– Во – о – он там – далеко…
Но я ничего не увидел за головами взрослых и от обиды снова уснул.
Когда я снова открыл глаза, автобус уже стоял. Было тихо. И голоса людей, и все звуки вокруг были очень тихими. Как тогда, когда я болел, а в уши мне закладывали ватки с лекарством.
Я поковырял пальцем в ухе. В нём ничего не было, но громче не стало.
– Что, заложило? – спросила мама. – В горах уши всегда закладывает. Как в самолёте. Ничего, скоро пройдёт.
Пассажиры стали выходить из автобуса. Друг за другом, с кружками и бутылками в руках.
