За этой желтой завесой скрывались свидетельства лихорадочного летнего труда крестьян: тщательно ухоженные тутовые сады, где кормились драгоценные шелкопряды; сено, сложенное в ульи с закрученными верхушками; зимнее зерно и овощи, сохнущие на крышах. Кое-где еще несколько крестьян трудились с серпами на своих полях, их жилистые коричневые тела были одеты лишь в набедренные повязки. Мулы, навьюченные плетеными корзинами, доверху набитыми последним урожаем, тащились по осыпающимся тропам на берегах Желтой реки.
Чем дальше они продвигались на запад, тем чаще им встречались признаки военных приготовлений: императорская конница в пластинчатых доспехах; легковооруженные новобранцы, шагавшие на запад с короткими копьями на плечах; эскадроны уйгуров и тангутов под предводительством татарских офицеров в крылатых шлемах.
В памяти Жоссерана вновь всплыло предостережение Мяо-Янь: «Ваше возвращение будет опаснее, чем ваш первый путь сюда». Если начнется война, они могут застрять здесь, в Катае, на долгие годы. И тогда их договор, когда…
Уильям больше не тревожился ни о настоящих, ни о будущих опасностях. Все его мысли обратились внутрь, к осознанию собственного провала. Он думал, что обрел для Христа царя; вместо этого его самого выставили дураком.
Сто священников! Как собрать такую экспедицию, а если и собрать, можно ли доверять этому Хубилаю? Он мечтал об апостольской миссии масштаба деяний Павла, о приведении всех душ Востока к Богу. Вместо этого он вернется с невнятными бормотаниями и обещаниями.
К нему пришло осознание, что он потерпел неудачу, ибо Господь заглянул в его сердце и счел его недостойным.
Он ехал в молчании, редко перебрасываясь словом с Жоссераном, натянув капюшон на лицо, наедине со своим горем. Он больше не боялся и не надеялся; он был уже другим человеком, не тем, что ехал по этим же дорогам два месяца назад.
Ветром трепало молитвенные флажки; раздавался гулкий удар гонга, охряная стена пылала розовым в лучах заходящего солнца, виднелись ворота из бревен, утыканных тяжелыми гвоздями. Жоссеран последовал за Уильямом во двор ламаистского монастыря и огляделся. Со всех четырех сторон двор обрамляли галереи, вырезанные из древних черных балок. К скрюченным ветвям гранатового дерева были привязаны за носовые веревки два верблюда.
Они прошли по крытой галерее, оживленной яркими фресками алого и зеленого цветов, где скалящиеся дьяволы расчленяли несчастных в языческом аду. Уильям вскрикнул от страха, когда из дверного проема, рыча, поднялся медведь.
— Это всего лишь чучело, — проворчал Жоссеран.
Но это было не обычное чучело. Он увидел, что это шкура и мех медведя, сохраненные в его подобии, хотя на месте глаз зияли темные впадины. Бока его были липкими от ритуально нанесенного масла.
Они нашли другой коридор, пахнущий мускусом и ладаном. В ряд на полу, скрестив ноги, сидели монахи, их бритые головы блестели в свете масляных ламп. Их заунывное пение эхом отдавалось от алых колонн и темных стен.
— Я посрамлен, тамплиер, — сказал Уильям. — Эти люди любят свою веру больше, чем я.
— Никто не любит веру больше тебя, Уильям.
— Посмотри на них. Они не продают свои услуги за деньги. Они не пируют, как епископы, не блудят, как священники, и не плету интриг, как клирики в Риме. У них нет веры, и все же они живут святой жизнью.
— Если у них нет искупления Христова, какой толк во всей их святости? — спросил Жоссеран, повторяя заученную молитву, что занозой сидела в его совести с самого детства.
— Все, что ты говорил мне в этом путешествии о моих собратьях-священниках, — правда. Я знаю, что многие из них продажны и алчны. Наш орден был основан, чтобы искоренить такое поведение и вернуть святость в Церковь. Поэтому я и искал своего призвания среди них. Но я недостоин, тамплиер. Я нечестивец. — Он поднял руки. — Помолись со мной, тамплиер.
Жоссеран помолился с ним, не из благочестия, а потому что в тот миг почувствовал к монаху такую жалость. Он сложил руки и вознес их к Богу, который не обитал в этих безоблачных синих небесах, и вместе они прочли два десятка «Отче наш» за живых и еще десяток за мертвых. Наконец он прочел еще один «Отче наш» за себя — чтобы он нашел какой-нибудь путь назад, к живым, из забвения и небытия.
***
Ферганская долина
На Крыше Мира короткое лето почти закончилось. Красные маки уже увядали, и пастухи готовились возвращаться в защищенные долины низин, снова оставляя горы волкам, снежным барсам и орлам.
Свадебный пир был в самом разгаре, когда Хутулун въехала в лагерь.
Невеста была моложе ее, широколицая, с бронзовыми щеками, черты ее окаменели, пока вокруг мужчины и женщины рода смеялись, кричали и пили. Ее головной убор из бронзовых монет отражал свет тысячи факелов. Она сидела рядом с мужем в шелковом шатре, а в котлах пузырилась и дымилась баранина, мужчины проливали кумыс на богатые ковры и падали на тела своих товарищей, уже отключившихся на полу.
