— Если служить Христу можно, убивая мужчин и вырезая женщин и детей, то мы с Жераром, несомненно, воссияем в раю.
Он увидел, как два тамплиера снова переглянулись.
— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Уильям.
Жоссеран вздохнул и бросил палку в пламя.
— Я хочу сказать, что мой долг в Святой земле тяжким бременем лежит на мне, брат Уильям. Я пришел сюда, думая отвоевать Святой город у турка. Вместо этого я видел, как венецианцы вспарывают мечами животы генуэзцам на улицах самой Акры, и видел, как генуэзцы делают то же самое с венецианцами в монастыре Святого Саввы. Христианин убивает христианина. Разве это служение Христу? Я также видел, как добрые христианские воины вырывали мечами детей из чрева их матерей, и видел, как они насиловали женщин, а потом перерезали им глотки. Эти невинные, к слову, не занимали святых мест, а были простыми бедуинами, гнавшими своих овец с пастбищ. И все это во имя нашего Спасителя.
— Святой Отец, как вы знаете, был крайне оскорблен, узнав о распре между венецианцами и генуэзцами, ибо он, как и вы, верит, что наши ратные усилия должны быть направлены против неверных, а не друг против друга. Но что до этих невинных, как вы их называете… мы убиваем овец и свиней без греха. Убить сарацина — не большее пятно на душе.
— Овец и свиней? — Жерар беспокойно пошевелился и бросил на Жоссерана предостерегающий взгляд.
Но Жоссеран не смог сдержаться.
— Разве у овец и свиней есть искусные лекари? Разве овцы и свиньи знают астрономию и движение звезд? Разве овцы и свиньи читают стихи, имеют свою музыку и зодчество? У сарацин есть все это. Я могу спорить с ними о религии, но я не могу поверить, что они всего лишь овцы и свиньи.
Астрономия и движение звезд? Папа объявил кощунством попытки проникнуть в тайны природы. Это было явным и беззаконным вторжением в священное лоно Великой Матери. Во время своего последнего визита в Париж он видел, как толпа выволокла из дома семью иудеев и избила их за то, что те тайно переводили арабские тексты по математике и алхимии.
— Язычники верят, что мир круглый, вопреки законам Бога и небес, — сказал Уильям. — Ты тоже в это веришь?
— Я знаю лишь то, что, пусть у них и нет веры, они не животные. — Он посмотрел на Жерара. — Расскажи ему, что с тобой случилось.
— Когда я был в Триполи, меня лягнула лошадь, — сказал Жерар. — Нога воспалилась, и образовался нарыв. Тамплиерский хирург уже собирался отрубить мне ногу топором. Один из моих слуг послал за магометанским лекарем. Он приложил к ноге припарку, нарыв вскрылся, и я скоро поправился. Сами понимаете, магометанин он или нет, мне очень трудно ненавидеть этого человека.
— У тебя кощунственный язык, тамплиер. Это Бог исцелил тебя. Ты должен благодарить Господа, а не язычника.
— Я устал говорить со священниками, — сказал Жоссеран. Он отошел и лег на одеяло под деревьями. Жерар последовал за ним.
Уильям сидел один в свете догорающего костра. Он молился Богу о душе тамплиера, как того требовал его долг, и молился также о силе, чтобы выдержать то, что ждало впереди. Он молился долго, до глубокой ночи, даже когда огонь превратился в угли, ибо он до смерти боялся встречи с этим Хулагу и не хотел, чтобы другие это знали.
Их караван змеей вился по холмам, мимо деревень с причудливыми домами-ульями из необожженной глины. Юсуф ехал впереди, за ним — Жоссеран и Жерар, а дальше растянулись вьючные лошади и повозки, в центре которых держались солдаты Боэмунда. Уильям плелся в арьергарде, понурив голову, уже измученный дорогой.
Жоссеран с угрюмым удовлетворением наблюдал за мучениями монаха.
Они ехали по старой мощеной римской дороге, что прорезала каменистые пустоши с библейских времен. Жоссеран был рад солдатам Боэмунда, ибо местность идеально подходила для засады, и он был уверен, что с холмов за ними наблюдают разбойники-бедуины. Не то чтобы они походили на богатый христианский караван, по крайней мере, судя по одежде.
Он и Жерар были в простых туниках из муслина — тонкого хлопка, который крестоносцы выменивали у турок в Мосуле, — а лица их были обмотаны магометанскими платками, чтобы уберечь кожу от солнца. Жоссеран предлагал подобную защиту и брату Уильяму, но тот настоял на том, чтобы сохранить тяжелый шерстяной капюшон, привезенный из Рима. Лицо его уже стало свекольно-красным.
Таким, как он, страдания были только в радость.
К вечеру их путешествие погрузилось в сонную усталость; Жерар и Уильям дремали в седлах, убаюканные теплом солнца на спинах, скрипом повозок и глухим цоканьем копыт. Вокруг них простирались каменистые сирийские холмы.
Они учуяли их раньше, чем услышали. Первыми отреагировали кони, задергавшись и забив копытами. Юсуф осадил лошадь и обернулся в седле.
— Что случилось? — крикнул Уильям.
Они появились внезапно, из ниоткуда. Их шлемы сверкали на солнце, красно-серые стяги хлестали на копьях с бунчуками. Юсуф выкрикнул проклятие. Его глаза расширились, как у лошади, бегущей от огня.
