— Ты сказал ему, что у меня для него булла от самого Папы?
— Сомневаюсь, что это создание вообще слышало о Папе, брат Уильям.
— Тогда ты должен объяснить ему, что Папа — глава христианского мира и послал меня сюда, чтобы принести спасение ему и остальным варварам!
Жоссеран отвернулся. Он и не думал делать ничего подобного. Татары могли в любой момент снести им головы, и он не желал умирать вот так, пресмыкаясь у ног какого-то дикаря. Он обещал себе, что, когда придет его конец, он встретит его с мечом в руке, на службе Христу. Это хотя бы отчасти искупило бы его грехи.
Хулагу наблюдал за ними, и Жоссерану показалось, что он видит на его лице неуверенность.
— Мой господин Хулагу желает знать, о каком общем деле ты говоришь, — спросил военачальник.
— Об уничтожении сарацин.
Военачальник снова рассмеялся.
— Вот так, что ли? — Он махнул рукой в сторону города. — Как видишь, мы уничтожили сарацин и без помощи твоего Великого магистра, как ты его называешь.
— Что он теперь говорит? — снова крикнул Уильям, почти дрожа от досады.
— Не думаю, что мы его сильно интересуем.
— Но он должен выслушать буллу от Святого Отца!
Хулагу что-то прошептал своему военачальнику.
— Что это за создание и что оно говорит? — спросил тот.
— Он один из наших святых людей, милорд.
— Он может показать нам какое-нибудь волшебство?
Жоссеран вздрогнул от этого вопроса.
— Волшебство? Боюсь, что нет.
Военачальник передал эту информацию Хулагу, который, казалось, был разочарован. Между двумя татарами последовал еще один долгий разговор.
— Великий хан желает знать, станет ли ваш господин его вассалом, как это сделал владыка Антиохии, и будет ли платить ему ежегодную дань.
Жоссеран скрыл свое удивление. Боэмунд описывал их отношения совсем не так.
— Мы ищем союза против сарацин. В обмен на нашу военную помощь мы хотели бы получить Иерусалим…
Хулагу не стал дослушивать. Он пробормотал несколько слов своему военачальнику и повернул коня.
— Великий хан говорит, что не может говорить с вами о союзе. Это может решить только Мункэ, Хан ханов. Вас проводят к нему. Можете взять своего святого человека с собой. Остальные останутся здесь в заложниках до вашего возвращения.
Военачальник быстро что-то сказал Джучи на татарском, а затем развернул коня и последовал за ханом обратно к стенам цитадели; их свита следовала за ними плотным строем. Аудиенция была до жестокости короткой и теперь, по-видимому, завершилась.
Их всех снова подняли на ноги.
— Что будет? — крикнул Уильям. — Что произошло?
— Он говорит, что не уполномочен нас слушать. Похоже, есть господин и повыше него. Нас отведут к нему.
— Где этот господин? Как далеко нам еще ехать?
— Я не знаю.
Он увидел, что Жерар и Юсуф смотрят на него широко раскрытыми глазами. В отличие от Уильяма, они поняли все, что было сказано.
— Что ж, — рассмеялся Джучи. — Значит, увидите Каракорум.
— Сколько дней пути до него?
— Дни? — переспросил татарин, повторил его слова остальным, и те разразились хохотом. Он снова повернулся к Жоссерану. — Если гнать во весь опор, может, за четыре луны и доберешься. На том слоне, что под тобой, за восемь доедешь — и то удача!
Жоссеран уставился на него. Четыре месяца? Столько времени могло понадобиться человеку на добром коне, чтобы проехать от Тулузы до Константинополя, через весь христианский мир. Но восемь месяцев, вдвое большее расстояние, на восток, через земли магометан и дальше, — это было просто немыслимо! Они свалятся с края света!
— А если мы не хотим туда ехать?
Татарин снова рассмеялся.
— То, чего желаете вы, не имеет значения. Важно лишь то, чего желает хан. А если он желает — значит, так тому и быть.
Уильям теребил его за рукав туники.
— Что они сказали? Не смей от меня ничего скрывать!
Восемь месяцев в обществе этого проклятого церковника! Если он вообще выживет.
— Просто садись на коня, — прорычал он. — Мы едем на восток. В какое-то место под названием Каракорум. Это все, что я знаю.
***
Ферганская долина
Небо было серое, как у мертвеца, горы скрывались за пеленой облаков, а по степи неслась снежная крупа. Деревянные колеса скрипели на промерзшей земле. Прибыли две повозки, груженные данью от казахов из Алмалыка: меха горностая и соболя, и две юные девушки для гарема.
Кайду наблюдал за их прибытием, сидя верхом на своем любимом коне; черные полосы на задних ногах выдавали в нем кобылу, лишь недавно укрощенную из диких табунов, что все еще вольно бродили по северной степи. Голову его венчала меховая шапка, а в бороде застыли льдинки. Он смотрел на сложенные меха и на двух девушек, дрожащих на телеге, и взгляд его был не столько жадным, сколько жестким — он оценивал их стоимость как дани с наметанным глазом завоевателя.
— От них не пахнет? — спросил он Хутулун, переведя взгляд на женщин.
— Пахнет сладко, — ответила она. — Но хоть они и самые красивые из своих женщин, они лишь немногим миловиднее яков, которых пасли. Казахи — некрасивый народ.
Кайду кивнул, но она видела, что мысли его были не о женщинах, а о политике.
