Они обмотали ноги меховыми шкурами и потащили своих пони навстречу метели. Они бы быстро заблудились, если бы не метки из костей и рогов мертвых овец, оставленные, чтобы указывать путникам дорогу в снегах.
Однажды поздно вечером они достигли груды камней, гораздо большей, чем все, что они видели до сих пор, сложенной не из костей, а из камня. Татары называли это обо. Один за другим они объехали его на своих лошадях. Затем Хутулун слезла с коня и добавила еще один камень в кучу.
— Что ты делаешь? — спросил ее Жоссеран.
— Это для отпущения наших грехов, — сказала она. — По словам святых людей, что живут в этих горах, это принесет нам лучшее воплощение в следующей жизни.
Жоссеран никогда не слышал подобной чепухи.
— Человек рождается лишь однажды, — возразил он.
— Здесь говорят, что, когда человек умирает, его дух входит в другое тело, и это воплощение бывает более или менее удачным в зависимости от его деяний в этой жизни. И так он проходит через тысячу жизней, пока не станет единым с Богом.
— Неужели ты в это веришь?
— Вреда от этого нет. Если святые люди неправы, я потратила лишь несколько шагов и один камень. Если они правы, я сделала свою следующую жизнь лучше.
Ее прагматизм раздражал его. По его мнению, вера есть вера; ее не меняют в зависимости от географии. И все же в ее словах была своя любопытная логика.
— Тебе тоже следует это сделать, — сказала она ему.
— У меня нет времени на такие суеверия.
— Ты хочешь навлечь на наши головы беду в этом путешествии?
Он почувствовал, как на него смотрят другие татары.
— Тогда я сделаю это ради дипломатии, — сказал он. Он медленно объехал камни на своем коне. В конце концов, как сказала Хутулун, какой от этого может быть вред?
— Что это за странная церемония? — спросил его Уильям.
— Это для отпущения грехов, — ответил Жоссеран. — Они хотят, чтобы мы последовали их примеру.
— Исповедь с последующим отпущением, совершенным рукоположенным священником Святой Церкви, — вот единственный способ прощения грехов.
— Тебе нужно лишь объехать камни на своем коне, брат Уильям. Не обязательно в это верить.
— Это было бы предательством веры.
— Это займет у тебя не больше нескольких секунд.
Но Уильям развернул коня.
— Я не стану плясать с Дьяволом!
Татары покачали головами. По долине к ним пронеслась тень. Жоссеран поднял голову. Это был гриф, круживший на потоках воздуха высоко над ними, высматривая падаль.
Возможно, предзнаменование. Он надеялся, что нет.
***
Их караван снова спустился в облака, пока впереди по перевалам грохотала гроза. Далеко внизу они увидели долину, где каменные дома каких-то таджикских пастухов опасно цеплялись за утесы над бурлящей рекой. Тропа осыпалась у них под ногами, и их окутал холодный, бесформенный туман, укутав в холод и тишину.
Их лошади протестующе фыркали, когда их неподкованные копыта скользили по покрытому лишайником сланцу, цепляясь за скалы, испещренные глубокими трещинами от лютого холода. Они вызывали небольшие лавины сыпучих камней, катившихся вниз по склону.
Порывы ветра бросали им в лицо острую ледяную крошку.
Они достигли узкого уступа, огибавшего ущелье. Путь сузился до тропы не шире плеч лошади. Один неверный шаг — и всадник вместе с конем сорвутся навстречу смерти.
Уильям смотрел, как Хутулун и ее спутники пробираются по уступу, и их авангард исчезает в серой мгле. Он натянул поводья, колеблясь.
— Доверься этим пони, брат Уильям, — крикнул ему сзади Жоссеран. Ему пришлось кричать, чтобы перекрыть шум реки внизу.
— Я бы предпочел довериться Богу, — отозвался Уильям. Он начал переправу, распевая латинский гимн: «Credo in Unum Deum».
Жоссеран медленно двинулся за ним.
Они были примерно на полпути вдоль скальной стены, когда скакун Уильяма, возможно, встревоженный нервной дрожью своего всадника, оступился на сланце.
Уильям почувствовал, как пони споткнулся. Он попытался восстановить равновесие, его круп дернулся, когда он пытался исправить ошибку. Уильям качнулся в седле в сторону, еще больше выводя животное из равновесия.
— Уильям!
Он услышал предостерегающий крик Жоссерана. Он соскользнул с седла и, прижавшись спиной к скале, потянул за поводья в тщетной попытке вернуть лошадь на тропу. Оба задних копыта животного уже были за краем.
— Помоги мне! — крикнул Уильям Жоссерану. — Там все! Все!
В кожаной сумке на седле были иллюминированная Библия, Псалтирь, облачения, серебряное кадило. Уильям отпустил поводья и потянулся к седельной сумке. Он мельком увидел головокружительную бездну серых облаков и растрескавшихся от мороза гранитных стен.
Он вверил свою душу Богу, его пальцы отказывались разжать хватку на драгоценной Библии и Псалтири. Он закричал, даже когда обрек себя на смерть.
Крепкие руки сомкнулись у него на поясе, оттаскивая от края пропасти.
— Отпусти! — орал ему в ухо Жоссеран. — Отпусти!
