И так продолжалось дальше: Хутулун выкрикивала оскорбления, а торговец верблюдами вскидывал руки в ужасе каждый раз, когда Хутулун предлагала ему цену ниже. Если бы Жоссеран не видел подобной торговли тысячу раз в мединах Акры и Тира, он мог бы подумать, что Хутулун и торговец вот-вот сцепятся в драке. Хутулун сплюнула в пыль и потрясла кулаком перед носом торговца, а тот воздевал руки к небу и умолял своего бога заступиться за него, пока его не разорили.
Но в тот день на базаре не было ни насилия, ни разоренных жизней. Вместо этого, час спустя, Хутулун и ее татары покинули Кашгар с вереницей верблюдов вместо лошадей и с ухмыляющимся одноглазым торговцем в качестве проводника.
***
Оазис Кашгара простирался на день пути по равнине, через аллеи тополей и поля подсолнухов и зеленой пшеницы. Позади них едва виднелись сквозь знойную дымку рваные пики Крыши Мира. Теперь это был лишь сон.
Ту ночь они провели в унылом караван-сарае, укрепленном постоялом дворе, что служил надежным убежищем от разбойников в одиноких пустынях. У этого были голые глинобитные стены без окон, лишь узкие щели для стрельбы из лука. Единственным входом были зарешеченные ворота из дерева и железа. Животных укрывали в центральном дворе; там же был колодец и мечеть. Рядом располагался просторный зал с высоким сводчатым потолком и утрамбованным земляным полом, где путники ели и спали вместе. Правила караван-сарая были незыблемы, как сказала Хутулун Жоссерану; это было святилище, свободное от всякого насилия. Даже заклятые кровные враги не враждовали, находясь в его стенах.
Они поели баранины с рисом и специями. Мельчайшие песчинки неизбежно попадали в рис и хрустели на зубах. Так будет и впредь, предупредила его Хутулун. Пустыня будет проникать во все.
«Как и Дьявол», — ответил Уильям, когда Жоссеран перевел ему ее слова.
— Если все, что говорится, становится поводом для проповеди, — ответил Жоссеран, — то до конца пути я оставлю тебя глухонемым.
На самом закате у ворот караван-сарая появился всадник. Жоссеран узнал в нем одного из телохранителей Кайду. Он гнал коня с запада, и тот был измучен, его бока покрывала пена. Он прошептал что-то Хутулун, и та, побледнев, отошла в сторону.
Но что бы ни случилось, похоже, никто не собирался рассказывать об этом варвару.
В ту ночь они были единственными путниками и расположились по всему огромному залу. Даже внизу, спустившись с гор, ночь была еще холодной. Жоссеран дрожал под грудой мехов на твердой земле.
Тени, отбрасываемые догорающим огнем, плясали по стенам. Татары были подавлены; они боялись пустыни больше, чем Крыши Мира.
Он смотрел на почерневшие балки крыши и гадал, сколько еще путников прошло через этот огромный свод за века: купцы, идущие на восток в Катай или на запад в Персию, со своими шелками, специями, слоновой костью и римскими монетами. Христиан, подобных ему, должно быть, было очень мало. Он слышал о венецианских торговцах, которые, как говорили, проходили этим путем, но если и проходили, то не возвращались, чтобы рассказать об этом.
— Когда ты мне исповедуешься? — прошептал монах в темноте.
— Боюсь, ты начинаешь утомлять.
— Твоя душа в опасности.
— Позволь мне самому беспокоиться о своей душе.
— Я видел, как ты смотришь на эту ведьму. Разве, вступая в свой орден, ты не давал обет целомудрия?
— Мой обет не был пожизненным. Я обязался служить Храму пять лет в качестве епитимьи. Эти пять лет почти истекли.
Уильям замолчал. Жоссеран подумал, что он уснул.
— Значит, ты не истинный рыцарь Храма?
— Я честно исполнил свое обязательство служить ордену. Когда срок выйдет, я вернусь во Францию. У меня есть поместье и несколько бедных полей, которые за время моего отсутствия, без сомнения, растащили соседи.
— Ты оставил свои владения, чтобы отправиться в Утремер? Какой же грех требовал такой епитимьи? — Когда Жоссеран не ответил, Уильям добавил: — Должно быть, что-то тяжким грузом лежит на твоей совести.
— Служба в ордене дарует мне отпущение земных грехов.
— Ты произносишь слова, но не веришь в них. Я вижу твое сердце насквозь, тамплиер.
— Я перечислю свои грехи своему духовнику в Храме по возвращении.
— Будь уверен, я их тоже перечислю.
— Не сомневаюсь.
— Исправься, если хочешь снова увидеть Францию, — сказал Уильям, а затем перевернулся на другой бок и уснул.
«Исправься, если хочешь снова увидеть Францию».
Он не сомневался, что по возвращении в Утремер добрый монах обвинит его перед Советом во всевозможных кощунствах и неисполнении долга. Он знал этих доминиканцев. Он мог бы голыми руками вытащить этого неблагодарного из самого пекла, но стоило ему на выходе подмигнуть какой-нибудь потаскухе, и тот тут же донес бы на него епископу.
