Пагба-лама, казалось, расслабился. Ее отец тоже, похоже, был доволен ее ответом.
— А что насчет воина? Что ты о нем думаешь?
— Он кажется честным человеком, милорд. Однако вот чего я не понимаю: он говорит, что отправился в другую землю, чтобы сражаться с этими сарацинами, как он их называет, хотя ему от этого нет никакой выгоды ни в добыче, ни в женщинах. Он утверждает, что делает это ради небесной заслуги. И все же, кажется, они боятся покидать свои крепости из-за страха перед теми же сарацинами, которых они поклялись уничтожить.
Хубилай хмыкнул, ее оценка совпала с его собственной.
— Не думаю, что из них получатся сильные союзники. Даже Мар Салах проповедует против них, а ведь он поклоняется этому Иисусу, как и они. Митрополит говорит, они хотят подчинить нас всех власти этого Папы, о котором они слишком много говорят.
— Я знаю лишь то, что этот Жосс-ран обходится со мной по-доброму и кажется искренним, — быстро сказала Мяо-Янь, ибо чувствовала сродство с этим варварским гигантом и не желала ему зла.
— А его шаман?
— За него я не могу ответить, — сказала она, — кроме того, что от него отвратительно пахнет.
— Хвалю тебя за твой доклад, дочь. Будь прилежна. Если они скажут тебе что-то, что, по-твоему, я должен знать, передай мне это сама, лично.
Ее отпустили. Она, семеня на крошечных ножках, попятилась из зала.
***
Уильяма разбудил громкий стук в дверь. Один из священников митрополита в черной рясе стоял в коридоре, задыхаясь, рядом с ним — двое из императорского кэшика. Он что-то бессвязно бормотал на своем языческом наречии.
Один из стражников пошел за Жоссераном в его покои. Наконец появился тамплиер, растрепанный и едва проснувшийся, поспешно запахивая на себе шелковый халат. Он выслушал священника, а затем объяснил Уильяму, что того послал Мар Салах. Митрополит Шанду желал видеть его немедленно.
Он умирал.
Солдаты пошли вперед с пылающими факелами, и они последовали за ними по темным улицам Шанду. Они подошли к большому дому у дворцовой стены. Он был окружен высокой стеной, покрытой глазурованной керамической черепицей традиционного узора «расщепленный бамбук». Окованная железом дверь под крытыми воротами распахнулась, и они последовали за священником через мощеный двор, обсаженный ивами, соснами и прудами с золотыми карпами. Там была крытая галерея, поддерживаемая лакированными колоннами. У двери в конце этой галереи стояли и причитали несколько слуг.
Когда они вошли в главный дом, Жоссерана поразило богатство убранства; он увидел крест из сандалового дерева и агата; камфорные сундуки, инкрустированные жемчугом; вазы из кованого золота и драгоценного сине-белого фарфора; ковры из богатой парчи; украшения из нефрита и серебра. «Мар Салах живет в такой роскоши, которая не посрамила бы и христианского епископа», — отметил Жоссеран.
Церковники! Они везде одинаковы.
Спальня тоже была роскошной, с завесами из шелка и горностая. В углу стояла огромная бронзовая урна, наполненная сухими цветами. Мар Салах лежал на кровати за расписной ширмой. Жоссерана потряс его вид. Он был смертельно бледен, а вокруг глаз залегли сливово-лиловые синяки. Плоть сошла с его лица. Он кашлял кровью; в уголках рта пузырилась розовая пена.
Три его жены сгрудились у кровати, причитая.
Жоссеран знал запах смерти; он сталкивался с ним много раз. Но рыдания женщин действовали ему на нервы, и он велел солдатам вывести их из комнаты.
Он посмотрел на Уильяма, вспомнив, как тот последние недели проводил в молитве у церкви Мар Салаха, призывая месть Господа Бога. Он содрогнулся, почувствовав, как на затылке зашевелились волосы. Неужели?..
Мар Салах поднял голову с подушки и скрюченным пальцем указал, чтобы Жоссеран подошел ближе. Когда он заговорил, голос его был не громче шепота.
— Он спрашивает, что ты с ним сделал, — сказал Жоссеран Уильяму.
Губы Уильяма были сжаты в тонкую линию презрения.
— Скажи ему, я ничего не делал. Это суд Божий над ним, а не мой.
— Он думает, ты наложил заклятие.
Уильям откинул черный капюшон и накинул на плечи пурпурную епитрахиль, которую принес с собой из дворца. В другой руке он сжимал свою Библию.
— Скажи ему, я выслушаю его исповедь, если он того желает. Иначе он будет гореть в адском огне.
Мар Салах покачал головой.
— Он говорит, что не верит в исповедь, — сказал Жоссеран. — Он утверждает, что о ней нет упоминания в сутрах Евангелия.
— Скажи ему, что он отправится в ад на вечные муки, если сейчас же не исповедуется мне во всем.
Мар Салах выглядел побежденным и очень напуганным. Жоссеран передал ему слова Уильяма.
— Он напуган и говорит, что сделает это. Но тебе придется его наставить.
— Хорошо, — сказал Уильям. — Но я сделаю это лишь при условии, что перед смертью он созовет всех своих священников в эту комнату и перед ними признает Папу отцом всех христиан во всем мире и согласится передать руководство своей церковью власти верховного понтифика в Риме.
Жоссеран не мог поверить своим ушам.
— Ты будешь шантажировать умирающего?
