— Разве это шантаж — объединить нашу Благословенную Церковь, как того хотел Бог? Скажи ему то, что я сказал.
Жоссеран замялся, а затем наклонился над умирающим священником. От него несло смрадом.
— Мар Салах, брат Уильям говорит, что прежде чем он сможет дать тебе отпущение, ты должен передать власть над своей церковью нашему благословенному Папе в Риме.
— …никогда.
— Он настаивает.
— Нет, — прохрипел Мар Салах.
Жоссеран повернулся к Уильяму и покачал головой. Перспектива умереть без отпущения грехов пугала каждого христианина. Он подумал о своих собственных грехах и снова задался вопросом, не дрогнет ли его решимость обречь себя на ту же участь в последние мгновения.
— У тебя нет жалости? — спросил он Уильяма.
— Никакой, к грешникам.
— Он по-прежнему говорит, что не сделает этого.
— Напомни ему еще раз о муках ада. О раскаленных клеймах, бесконечно прижигаемых к его нагой плоти, о вилах, снова и снова вонзающихся в его живот, о плетях с металлическими наконечниками. Скажи ему.
Жоссеран покачал головой.
— Нет.
— Ты не посмеешь мне перечить! На кону будущее Святой Церкви здесь, в Катае!
— Я не стану пытать умирающего. Это, как ты сам ясно дал понять, — дело Дьявола, и я не хочу иметь с этим ничего общего. — И, невзирая на возмущенные протесты Уильяма, он вышел из комнаты.
За час до рассвета, как раз когда на улице внизу раздались крики монахов с их чашами для подаяний, Мар Салах испустил дух и отправился к Дьяволу на его изысканный пир пыток.
***
Воины кэшика стояли на страже, пока Император шагал к кромке воды, накинув на плечи от утреннего холода шкуру леопарда. С ним был Пагба-лама. Над озером висел туман. Вдали, словно шелка на ложе, друг на друга наслаивались черные безлесые горы.
Появился Жоссеран, сопровождаемый Сартаком и одним из его воинов. Он опустился на колени и склонил голову, ожидая воли Императора.
— Митрополит Шанду мертв, — сказал Хубилай.
— Боюсь, что так, великий владыка, — ответил Жоссеран.
— Твой спутник наложил на него проклятие.
— Я верю, что это было деяние одного лишь Бога.
— Тогда у вас, должно быть, очень могущественный бог. Могущественнее, чем у Мар Салаха, похоже.
Значит, и они поверили, что жизнь несторианского епископа оборвало колдовство. Хубилай, должно быть, убедился, что Уильям сотворил какое-то дьявольское действо из-за оппозиции ему со стороны митрополита.
— Я склонен думать, что в вашей вере есть нечто большее, чем я сначала предполагал, — сказал Хубилай. — Каждый из моих советников говорит, что его путь — лучший и истинный. Но теперь у нас есть еще одна новая вера, сильнее, чем у Мар Салаха. Как же мне решить?
Жоссеран знал, что это была возможность, о которой мечтал Уильям. Им не нужно было обращать миллионы, лишь одного человека, если этот человек — сам Хубилай. Если бы Уильям смог убедить кагана обратиться ко Христу и насадить свою новую веру в его империи, как были обязаны делать все христианские короли, тогда весь мир принадлежал бы Риму. В Утремере они могли бы зажать сарацин между собой и татарами и вернуть Святую землю. Иерусалим снова вернулся бы в христианские руки.
— Я устроил диспут, — сказал Хубилай.
— Диспут, великий владыка?
— Я сам решу, какая из всех религий лучшая. Скажи своему святому человеку явиться в Зал для аудиенций в седьмой час. Там он встретится с другими великими шаманами моего царства и будет спорить с ними о природе их верований. И тогда я решу раз и навсегда, какой из этих богов самый истинный.
— Для нас это будет честью, милорд, — сказал Жоссеран, ошеломленный этим внезапным предложением.
Жоссеран снова поклонился, избегая ядовитого взгляда Пагба-ламы. Сартак проводил его обратно в его покои. Диспут! Это должно было прийтись по вкусу брату Уильяму. При таких ставках он лишь надеялся, что сможет заставить его замолчать прежде, чем они все умрут от старости.
***
Летний дворец Императора находился сразу за стенами его охотничьего парка. На самом деле это была юрта, построенная в татарском стиле, но стены ее были из тончайшего шелка, а не из войлока, который использовали татары в высокогорных степях. Сотни огромных шелковых шнуров удерживали ее от ветра. Крыша ее была сделана из расщепленного и лакированного бамбука, украшена росписями с животными и птицами. По лакированным киноварным колоннам вились резные змеи.
— Разве не чудо? — прошептал ему Сартак. — Она так устроена, что ее можно разобрать и перенести в другое, более приятное место, за несколько часов, если Император того пожелает.
Жоссеран согласился, что это и впрямь чудо, хотя и подозревал, что такая перевозка никогда не предпринималась и была лишь еще одной легендой, подкрепляющей миф о Хубилае как о традиционном татарском вожде.
