Никогда. В его волосах и так прибавилось седины. Из-за таблеток и предстоящей химиотерапии он выкладывается на работе по полной, пытаясь не потерять бдительность и вырабатываться на максимум.
Со Скоттом? Стайлзу страшно. Откровенно страшно - полгода назад его лучший друг держал на руках тело своей мёртвой девушки. Стайлз лучше умрёт в тихих муках, так и не выговорившись, чем позволит себе громоздить на МакКолла разговоры о своей злокачественной опухоли.
С Рейес или Бойдом… это кажется бредом. Они никогда особенно не любезничали, а жалость - это последнее, что нужно сейчас Стилински.
Дерек… с ним разговор не вяжется. Не вяжется просто, сам по себе. Потому что не было попыток говорить, наверное. Потому что Хейл вечно хмурый, вечно с выражением лица типа “меня вообще не ебут ваши проблемы”. Проявление такой эмоции, как понимание - чуждо для него. Он молча жмёт губы и танком прёт вперёд, к своей собственной цели, не отвлекаясь на лишние элементы окружения. Все привыкли к нему - такому, потому что другого в нём просто не было и не будет.
Остаётся Питер - и это не самый плохой вариант, думает Стайлз. Тем более, у них с дядюшкой Хейлом куда больше общего, чем может показаться сначала.
Он держит эту мысль в голове и вылазит из постели, стараясь не заглядывать в висящее над комодом зеркало - сложнее всего для него оказалось смотреть на собственное заостряющееся лицо.
Стайлз переодевает футболку, накидывает сверху рубашку. Морщится, когда в висках тянет от наклона вперёд. Влазит ногами в расшнурованные кроссовки и идёт вниз, на ходу запуская пальцы в волосы. Вот и расчесался.
- Ты куда? - Джон приподнимается со своего места и упирается локтями в рабочий стол, когда видит сына, прошедшего мимо открытой двери в кабинет.
Стайлз выглядит плохо - за три дня он практически не спал. У него круги под глазами и потухший взгляд.
- Стайлз?
- Я ненадолго, пап, - бросает тот через плечо.
- К Скотту?
- К Дереку.
На враньё просто не остаётся сил. Удивительно, но волнение в глазах шерифа немного угасает.
- Выпил таблетки?
- Нашпигован ими, как рождественская индейка.
- Вы снова поедете за город?
Этот вопрос останавливает Стайлза у входной двери. Он оборачивается и высоко поднимает брови. Они с Дереком ездили в Мохаве дважды - в последний раз больше недели назад.
- Откуда ты знаешь?
- Он звонил мне тогда, - Джон опирается плечом о косяк двери и складывает руки на груди. В форме - только пришёл с рабочей смены. - Говорил, что возил тебя дышать свежим воздухом.
- Он неплохой парень, - добавляет отец таким тоном, словно интересуется сам у себя, так ли на самом деле он считает.
Стайлз криво усмехается в угол губ.
- Да. Он отличный.
- Ты возвращаешься бодрым после ваших поездок - это, определённо, хорошо.
Они недолго молчат, потому что Стайлз просто не знает, что ответить отцу, чтобы не расстроить его. Что-то о том, что неделю назад он просто чуствовал себя лучше, чем сейчас.
- Ну, - шериф слегка наклоняется вперёд и вбок, выглядывая в окно. - Где он?
Джон полон энтузиазма, и от этого становится больно и горячо где-то в ключицах. Стайлз давно не видел отца таким. Отец уверен, что сегодня вечером сын вернётся бодрым и отдохнувшим.
- Он… подберёт меня по пути. Серьёзно, пап, я сам доберусь. Возьму джип.
- Нет, ты не возьмёшь.
- Папа.
- Я сказал - нет, я не дам тебе вести машину.
Да хрень же!
Стайлз раздражённо взмахивает руками и лупит ладонью по стене. Эти взрывные атаки агрессии похожи на внезапное горящее извержение в районе души. Это глупо, по-детски, но чёрт… Чёрт!
- Какого хрена, пап?! Почему я не могу взять свой грёбаный джип?! У меня пока ещё ноги не отнялись!
- Ты не в том состоянии, пожалуйста, ребёнок, не спорь.
- Да мне насрать! Хватит делать из меня немощного больного, чёрт, ты… меня достало это! Грр! - он снова ударяет по стене, на этот раз кулаком, едва не сбивая мизинец.
А затем резко прижимает ладонь ко рту и тяжело дышит через нос. У него трясутся руки.
В прихожей повисает длинная пауза, наполненная взглядом Джона - таким огромным, что все остальные слова просто пропадают. Рассыпаются в глотке, хотя только что клокотали прямо в груди.
У Стайлза горчит на языке и режет во внутреннем ухе, когда он слышит тихое и слегка сорвавшееся:
- Сам ты не поедешь. Извини, Стайлз.
Насколько можно возненавидеть себя за одну лишь интонацию родного человека?
Он никогда не простит себе дрогнувший голос отца в тот момент. Никогда.
Стайлз впивается в свою щёку зубами почти до крови, и еле сдерживает желание зажмуриться, потому что на глазах закипают слёзы. У него стучат в голове тысячи колоколов размером с их дом, а он орёт, как проклятый. На единственного близкого человека. Впервые за всю свою жизнь.
Кретин! Какого же ты делаешь!?
Как будто ему сейчас легко, как будто, заполучив опухоль в свою пустую крышу, ты не подставил всех, кого знал. Скотта, папу, самого себя. А отец говорит “извини”, будто действительно виноват в чём-то.
О, Господи!
