Если ты не моряк и не портовый рабочий, каждый встречный будет кричать тебе вслед непристойности – к этому тоже можно привыкнуть. На шее у Мириам висел кожаный чехол, укрывающий нож с острым, как жало, лезвием, он был таким маленьким, что умещался на ладони. С ним было не страшно даже в городском порту. Она стащила его у путника, когда была еще совсем малышкой. С тех пор она поняла, что может ловко присвоить все что угодно, пока будет оставаться тихой и незаметной, пока в руках у нее будет этот крохотный нож. Она сможет все до тех пор, пока будет оставаться Тенью.
– Я – тень, – проговорила она про себя и быстро прошмыгнула мимо захмелевшего моряка.
– Я тебе говорю! Эй!
Мириам невольно дотронулась до ножа и ускорила шаг. Моряк бросился за ней и схватил за локоть – увернуться она не успела. По-прежнему прижимая к себе сверток, как самое большое богатство, она остановилась и собрала во взгляде всю ненависть к этому месту, ко всей своей голодной жизни и к этому мужчине, посмевшему остановить ее на пути. Она не раз замечала, что, если ей удастся собрать в глазах всю свою злобу, человек, заставивший ее это сделать, замолчит, уйдет, скроется как побитый пес. Вот и сейчас моряк, встретив ее тяжелый взгляд, отшатнулся, но не выпустил ее руки.
– Я бывал в Тиронской империи и видел драгоценные камни зеленее твоих глаз, – только и смог пробубнить он, прежде чем распахнулась дверь ближайшей лавки и из нее вышел старый седой торговец с тазом полным рыбьих потрохов. Они полетели прямо под ноги моряка. Мириам успела отскочить в сторону.
– Эта девчонка ходит к Реми, Сезар, – проворчал торговец. – Оставь ее в покое. Дома у тебя тоже есть маленькая сестра.
А девчонка уже скрылась за углом, прежде чем тот смог договорить. Когда она наконец оказалась на портовой площади, солнце было еще в самом зените. На причале стояли величественные галеоны под золотыми руалийскими флагами и множество ветхих рыбацких баркасов. Море, обласканное лучами солнца, ослепляло каждого, кто выныривал с узких улиц грязного портового квартала.
– Реми! – закричала Мириам, завидев его издалека. Она знала, что он едва ли услышит ее, но все равно без остановки выкрикивала его имя, бросившись со всех ног к галеонам. – Реми! – еще раз и стайка чаек, важно расхаживающих по причалу, лениво разлетелась по сторонам.
По пояс раздетый тощий паренек, услышав ее крик, опустил тяжелый тюк на землю. Он был загорелый и лохматый, с выгоревшими под солнцем волосами. Едва ли он чем-то был похож на Мириам, но, где бы они не появлялись, их считали братом и сестрой. Он был таким тонким, что под потемневшей кожей можно было разглядеть все ребра. Рабочее место в порту досталось ему с большим трудом.
– Я принесла тебе еды, Реми, – протараторила Мириам, слегка подпрыгивая от нетерпения. Ей нравилось приходить к нему в полдень. Обычно они уходили в сторону от порта и садились на траву в тени деревьев. В это время он еще не был смертельно уставшим, спина его не тревожила, и он мог поговорить с ней. А она очень любила слушать. Так любила, что даже готова была проходить изо дня в день через мерзкий портовый квартал.
Он выпрямился и стер со лба пот широкой ладонью, немного прогнулся вперед до хруста костей и крикнул что-то своему приятелю, бритоголовому тиронцу. Мириам не понимала этого наречия, но это ее совсем не заботило – она знала, что тиронец поднимет тюк на галеон, а Реми пойдет с ней. Так было всегда.
– Мне не нравится, что ты ходишь сюда, Мириам. Ты растешь и становишься… – он нахмурился, подбирая нужное слово, – слишком заметной.
Он ворчал. Так тоже было всегда. Как расцветающей девушке, ей очень нравились его слова. Она была бродяжкой всю жизнь, до тех пор, пока не нанялась собирать сливы в надел его матери. Когда-то у Реми был дом и земля, в то время, когда еще не началась война. Его мать убили северяне, все что ему принадлежало было предано огню. Он часто повторял, что от его прежней жизни остались одни угли. Они с Мириам были двумя беженцами, каких в Мецце было больше тысячи.
Реми был слишком задумчив, его что-то тревожило, но она не стала приставать к нему с лишними расспросами, и молча развернула сверток.
– Сыр? – удивился он, присаживаясь рядом с ней.
– Я вычистила амбар Эльетт, и она отдала мне его как плату за труд, – врала Мириам. Она действительно помогла старухе Эльетт, но та дала ей серебряник, такой нужный, чтобы сделать подарок Реми. Его башмакитак прохудились, что их приходилось заматывать холщовой веревкой. Каждый вечер Мириам представляла, как Реми обрадуется, когда у него появятся новые башмаки. У нее уже было три серебряника, но она хотела подарить ему те, какие он носил, пока у него был дом. Она видела такие в лавке сапожника. Целых двадцать серебряных монет!
Сыр же она украла в торговом переулке.
Реми разломил зачерствевшую краюшку хлеба на две неравные половины и, как всегда, протянул большую Мириам.
– Я сыта. Эльетт даже накормила меня, – снова врала она, отказываясь. – Ты же знаешь, какая она добрая.
