— Я считаю, что мы не должны слепо доверять тем, кто платит, — осторожно ответил Дзюнъэй. — Мы можем причинять вред не тем, кому следует.
Мудзюн медленно кивнул. Он взял со стола лист бумаги и тушь. Ловким движением он нарисовал на нём несколько иероглифов, переплетающихся друг с другом.
— Смотри, — сказал он. — Мир не делится на чёрное и белое. Он — годзюон, азбука звуков. Пятьдесят знаков. Все они разные. Одни тёмные, другие светлые, третьи — где-то посередине. Они смешиваются, образуя слова. Слова складываются в предложения. Предложения — в истории. Наша задача — не судить, красива история или уродлива. Наша задача — уметь прочитать те знаки, что выгодны клану. И сыграть свою роль в этом тексте.
Он отложил кисть.
— Твои сомнения… они раздражают стариков. Но я ценю их. Это признак ума. Признак того, что ты не просто слепое орудие. Но… — он сделал паузу, и его взгляд стал острым, как клинок, — …но не позволяй им стать слабостью. Дерево, которое гнётся слишком сильно, ломается. Тень, которая колеблется, перестаёт быть тенью и становится просто пятном грязи. Понятно?
Дзюнъэй сглотнул. Образ был ясен и беспощаден.
— Понятно, Оябун.
— Хорошо. — Мудзюн снова уставился на свои бумаги, давая понять, что аудиенция окончена. — А теперь иди. И приготовься. Скоро тебе предстоит прочитать самую сложную историю в твоей жизни. Потребуется вся твоя ясность ума. Без сомнений.
Дзюнъэй вышел, чувствуя себя не облегчённым, а ещё более запутанным. Оябун не отверг его сомнения. Он признал их. Но признал как нечто, что нужно взять под контроль, как опасное, но полезное животное, которое можно приручить и направлять.
Он посмотрел на свою руку, сжатую в кулак. Он был инструментом. Но инструментом, который начал сомневаться в руке, что его держит. И это было страшнее любой опасности, с которой он сталкивался прежде.
Воздух в пещере Оябуна, всегда плотный и насыщенный запахом старого камня, влажной земли и старой бумаги, сегодня казался особенно густым. Он был тяжёлым, как свинцовое одеяло перед грозой, и каждое движение в нём давалось с усилием. Дзюнъэй стоял по стойке «смирно», чувствуя на себе взгляд Мудзюна — неподвижный, всеведущий, словно взгляд самой горы.
Акари, стоявшая рядом, излучала привычную собранность. Лёгкая улыбка тронула уголки её губ — намёк на азарт охотницы, почуявшей наконец-то достойную дичь. После истории с монахом она словно старалась доказать себе и всем, что её уверенность непоколебима. Для неё этот вызов был лекарством.
Оябун не торопился. Его пальцы с выпирающими суставами медленно перебирали свиток, испещрённый аккуратными столбцами иероглифов. Рядом на низком столике дымилась чашка простого ячменного чая — никакой роскоши, только суровая практичность.
— Вы проделали… приемлемую работу, — наконец произнёс он, и его хриплый голос разорвал тишину, как ткань. — Не идеальную. Слишком много шума там, где нужна тишина. Слишком много мыслей там, где нужна пустота. Но результат достигнут.
Он отложил свиток и поднял на них глаза. В его взгляде не было ни одобрения, ни порицания. Был лишь холодный расчёт.
— Но детские игры окончены. Пришло время для дела, которое определит будущее нашего клана на десятилетия вперёд. Возможно, навсегда.
Он сделал паузу, давая словам осесть, впитаться, как вода в сухую глину.
— Наш покровитель, даймё Уэсуги Кэнсин, столкнулся с угрозой, которую нельзя устранить в открытом бою. Его враг хитер, умен и могущественен. Его армия сильна, его генералы преданы, а его земли процветают. Его амбиции простираются далеко за пределы его провинции. Он — буря, которая скоро сметёт все на своём пути, если его не остановить.
Мудзюн снова взял со стола лист бумаги и быстрым, точным движением нарисовал на нём стилизованный иероглиф — «тигр». Он был яростным и полным скрытой силы.
— Враг нашего покровителя — могущественный и опасный зверь. Такэда Сингэн. Тигр Каи.
В пещере повисла гробовая тишина. Даже Акари замерла, и её самодовольная улыбка растаяла, сменившись благоговейным ужасом. Имя Такэды Сингэна знали все. Это был не просто ещё один даймё. Это был стратег, легенда, живой бог войны. Убить его… это было всё равно что попытаться поймать молнию в бутылку.
— Его растущая сила, — продолжил Оябун, не обращая внимания на их реакцию, — угрожает стабильности всего региона. Баланс сил рухнет, и начнётся война, которая сожжёт наши земли дотла. Наш долг — перед кланом и перед нанимaтелем — предотвратить это. Он должен быть остановлен.
Дзюнъэй почувствовал, как у него похолодели руки. Убийство даймё такого уровня… Это был не шпионаж и не кража. Это был акт, который мог изменить ход истории. Месть за такое будет не просто страшной. Она будет тотальной. Клан Тенистой Реки сравняют с землёй, выжгут огнём, посолят почву, на которой он стоял, и каждому, кто носил имя Кагэкава, будет уготована мучительная смерть. Они станут не просто наёмниками, совершившими убийство. Они станами орудием, которое сломало самую мощную фигуру на политической шахматной доске. И орудие после этого принято ломать.
