— Не морочь ему голову, Дзюн. Он её и так перенапрягает, чистя эти коренья. Знамя помечено. Всё по плану. Теперь доложиться Оябуну и, наконец, отмыться от этого тумана. От меня пахнет, как от мокрой собаки.
Она откинула полог и шагнула внутрь. Дзюнъэй последовал за ней.
Пещера Оябуна была просторной, но аскетичной. Горело несколько масляных ламп, отбрасывающих прыгающие тени на стены, испещрённые картами и схемами. В воздухе витал запах старой бумаги, сушёных трав и некой неуловимой тяжести — запах власти.
Мудзюн, глава клана, сидел на простой циновке перед низким столиком. Он был не стар и не молод. Его возраст был стёрт, как монета, долго бывшая в обращении. Его лицо было непроницаемым, словно высеченным из камня. Он не смотрел на них, а изучал свиток, испещрённый столбцами иероглифов.
Они остановились в почтительном расстоянии и молча ждали. Принцип был простым: спешка и нетерпение — признаки слабости ума.
Прошло несколько минут. Только шелест переворачиваемого свитка нарушал тишину.
Наконец Мудзюн поднял на них глаза. Его взгляд был плоским, оценивающим, лишённым всякой теплоты.
— Доклад, — произнёс он одним словом. Его голос был низким и слегка хриплым, как скрип несмазанной двери.
Акари сделала шаг вперёд и чётко, без эмоций, изложила суть: проникновение, расположение лагеря, их наблюдения, успешное выполнение задачи. Она говорила как солдат.
Мудзюн слушал, не перебивая. Когда она закончила, его взгляд перешёл на Дзюнъэя.
— Твоё дополнение?
— Старший самурай, инструктор, — сказал Дзюнъэй. — Опытный. Остальные — молодые, необстрелянные, дисциплина хромает. Лагерь уязвим с севера, склон там пологий, а часовые ленятся туда подниматься. Если бы целью было нападение, а не метка, это был бы слабый участок.
Мудзюн медленно кивнул. Кажется, это было то, что он хотел услышать.
— Хорошо, — произнёс он. — Задание выполнено. Вы доказали, что можете быть полезны. С сегодняшнего дня вы — полноправные члены клана Тенистой Реки. Вы — больше не ученики. Вы — тени. Помните: тень не имеет имени. Не имеет лица. Не имеет воли. Она существует только тогда, когда есть свет, который её отбрасывает. Этим светом является воля клана. Ваша честь — в вашей полезности. Ваша жизнь принадлежит клану.
Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание.
— Ваша первая настоящая миссия начнётся завтра. А сегодня… — он слегка повёл рукой, — идите. Ешьте. Отдыхайте. Завтра иллюзии обычной жизни закончатся.
Они поклонились и вышли из пещеры в наступающие сумерки долины.
— «Тень не имеет воли», — передразнила шёпотом Акари, как только они вышли. — Какой бред. У моей тени явно более независимый характер, чем у иных самураев. И осанка лучше.
Дзюнъэй не ответил. Он смотрел на тёмную воду реки, на отблески огней в «ласточкиных гнёздах», на людей, которые были его единственной семьёй.
— Он прав, — тихо сказал он. — Без клана мы никто. Просто два подростка в лесу.
— Без клана мы были бы двумя подростками, которые могли бы пойти в город и стать, не знаю, пекарями, — парировала Акари. — И пахли бы булочками, а не потом и влажной землёй. Идиотская мечта, конечно, — она вздохнула, — но иногда я думаю о тёплых булочках.
Она ткнула его локтем в бок.
— Ладно, Тень без осанки. Пошли есть нашу похлёбку из кореньев и сушёной рыбы. Надеюсь, Кэнта хоть помыл руки, пока их чистил.
Дзюнъэй улыбнулся, глядя на её удаляющуюся спину. Она была права. Пахнущая булочками жизнь была не для них. Их мир был здесь, в этой скрытой долине, в этом колодце из камня и тишины. Мир теней, запахов сырости и… тёплой похлёбки. Пока что этого было достаточно.
Утро в долине Тенистой Реки начиналось не с пения птиц, а с отрывистого, резкого звука деревянной колотушки о деревянную же плаху. Ток-ток-ток. Не спеша, но неумолимо. Симфония дисциплины.
Дзюнъэй уже был на ногах. Сон для ниндзя был не отдыхом, а ещё одним упражнением в контроле — умении проснуться за мгновение до сигнала, в абсолютной тишине, не показав ни единого признака жизни. Он сидел на циновке, перебирая, чистя и снова собирая свои сюрикэны. Ритуал, успокаивающий ум перед бурей дня.
Дверь его крошечной каморки, отгороженной от общего тоннеля простой занавеской, отдернулась. На пороге стояла Акари, уже одетая и явно чем-то возбуждённая.
— Ты всё ещё возишься со своими метательными звёздочками? — спросила она, презрительно фыркнув. — Я уже сходила на стрельбище, отточила три клинка и узнала наше задание.
— И умудрилась разбудить пол-долины, судя по тому, как ты топаешь, — не отрывая глаз от работы, заметил Дзюнъэй. — У самураев есть поговорка: «Спешащий человек роет себе могилу ножом для масла».
— А у ниндзя есть поговорка: «Медлящий человек проигрывает спешащему», — парировала она. — Так что прекращай ласкать этот кусок металла и слушай.
Она присела на корточки перед ним, её глаза горели.
— Нас нанимает не какой-то даймё. Нас нанимает его казначей, толстый торгаш по имени Дзэн. Нужно выкрасть его дочь. Сегодня же.
Дзюнъэй поднял бровь.
— Выкрасть? Зачем казначею похищать собственную дочь?
