Собственно, ведь то, что у большинства моих сверстников отцы полегли на фронте, сделало жертвами не только их матерей – наших бабушек, не только наших матерей- их жен, но и нас… И это не только трагедия сиротства! Вернее, в трагедии сиротства есть и еще одна грань – безграничная, она же безумная, материнская любовь!
Наиболее удачливыми среди нас, сыновей матерей-одиночек, оказывались хулиганы. Они с малых лет отбились от дома и к двадцати годам бывали уже женаты или предъявили матерям такие стороны жизни, вроде тюрьмы и водки , что суженой своего единственного, она готова была ноги мыть и воду пить…
Нет! Неправда! Таких случаев я за всю жизнь на пальцах одной руки не перечту. Чаще так: негодяй, уголовник приведет в дом девочку-ромашку, и на все оставшиеся дни, жизнь ее изувечит, ногтя на мизинце, ее не стоит , а мать ее все равно ненавидит! Потому что сынок был ее, а э т а ( их как правило без имени зовут). «Эта» пришла и отняла!
Одна моя знакомая – добрейшей души казачка-хуторянка, проживающая в Питере, в законном браке, родила нечто, более всего напоминающее своей синей попкой ободранного кролика с прилавка гастронома, и как величайшее свое достижение, как вершину мужской красоты, демонстрировала мне, лучшему и вернейшему другу семьи, это уписанное создание, с морщинистым лицом ящерки, лягушачьими лапками и головенкой с кулачек, какая еще совсем не держалась на ниточной шеечке.
– Видал! – рокотала она, прижимаясь к нему своим усатым ликом, напоминавшим Медного всадника, – Крррасавец мой… Боец! Смерть девкам! Сноху уже ненавижу!
И наблюдая эту материнскую страсть, эту облачную нежность, с какой каждый час, совался в пиявочный ротик сосок, величиною со здоровенную ягодину шелковицы, с трудом верилось, что «тетя – шутит».
Виделось другое: она вот так его лет до сорока готова пестать и пеленать! Хоть бы, и в прямом смысле! И только в те, далекие грядущие и неизбежные, годы, ощущая свою немощь, и с ужасом обнаруживая, что у ее «грудничка» уже плешь протопталась, вдруг поймет, что натворила!
Не хулиган, послушный мальчик, а не дай Бог еще отличник и паинька, к поре материнского прозрения, уже превращается в старого холостяка, с собачьей тоскою в глазах, подтяжками, аккуратно, мамой заштопанными, носками, и козлиным запахом одиночества.
Вот тут-то мамой начинаются судорожные поиски невесты. Как правило, из дочерей маминых одиноких подруг. Эти «деушки» страшно нравятся маме, но почему-то рождают в Вовике или Петяше горячее желание удавиться на собственных невостребованных гениталиях! Кроме того, жажда женщины и любви уже почти что откипела, на смену им пришли увлечения политикой, шахматами, собиранием марок, а затем трепетная погоня за ускользающим здоровьем. Возникает утренняя гимнастика, обливание холодной водой, в крайней форме «моржевание», и бег трусцой по воскресеньям, с увенчивающим это занятие, инфарктом.
Мой школьный друг Витюша, на работе Виктор Николаевич, к этому состоянию уже приближался. Поверх его брючного ремня уже выкатывался животок, а на темечке проявлялась лысинка, зато вокруг еще оставались, как бы, кудри. И мама подарила Витюше берет. Она считала, что Витюша похож на молодого Фауста. Все внимательнее читал наш Фауст выписываемый мамой журнал «Здоровье» и пощупывал свою печень, повторяя, про себя, новое богатое слово «дюбаж». Наши однокашники уже женились и разводились по второму разу, отводили ребятишек в школу. А один скороспело отковавший потомка в десятом классе и передавший с генами эту скороспелость сыну, уже катал коляску с внучкой… А Витюша все еще пил с мамиными подругами чаи, рассуждал об чистке организма и считался весьма серьезным работником в своем плановом отделе, вычислявшем на железных арифмометрах «Феликс» светлое будущее для всего человечества. Впереди уже явно ничего не маячило, кроме пенсии. И вдруг! И вдруг Витюшу настигла любовь.
Произошло это на уборке картошки. В общем, история самая банальная. Типичная для конца семидесятых. Дождь, грязная картошка, оцинкованные ведра. Раскисшие совхозные поля и как воронье на бороздах, толпы простуженных интеллигентов, руководимые подвипившим совхозником. И трепетное существо. Переучившаяся маменькина дочка. То есть у всех подруг уже дети в садик ходят , а у нее аспирантура, кандидатсакие экзамены… Обычно все эти аспирантуры, особенно в общежитии, кончались потерей девственности, по пьянке, после вечеринки, и возвращением по месту жительства, с кандидатским дипломом, в лучшем случае, с дитем, озлоблением на весь свет, привычкой к курению и одиночеству, Но здесь и этого быть не могло. Причина та же что и у Витюши – любящая мама.
Они нашли друг друга. И начался возвышенный и мучительный роман старого холостяка, неумелого как новобранец и старой девы, пугливой как лань. Начались совместные сидения в публичке, хождения в кинотеатры и на лекции… И все это тянулось и тянулось. И грозило так и окончится ничем. Потому что даже объясниться им – негде, а уж перейти к действиям и подавно! В местах квартирования обоих –мамы.
