Обман полностью раскрылся.
Теперь не могло быть и речи о том, чтобы Прасковья появилась на сцене. От переживаний девушка слегла. К тому же из-за сырого климата Петербурга обострился наследственный туберкулез, и она совершенно потеряла голос.
Прасковья все больше времени проводила в слезах. Мало она натерпелась насмешек от своих же, от крестьян, пока жила в Кусково?! Мало над ней насмехались, дразнили ее, кричали обидные слова?! Теперь и в Петербурге на нее ополчились, да не крестьяне уже, а дворяне, которые прежде рукоплескали ей на спектаклях и восхищались ее голосом – голосом, которого теперь у нее не стало.
Сидя в одиночестве, она вновь и вновь вспоминала счастливые девять лет, которые провела с Николаем. Вспоминала их первую встречу – что было бы, если бы тогда, встретив Николая в поле, она отказала графу? Спокойная жизнь в деревне, дети, покой и уважение.
Слова сами возникли в голове, и она потянулась дрожащей рукой за пером и бумагой. Перед глазами встали родные пейзажи Подмосковья, лица подружек. Вспомнила она и Ивана, за которого хотели отдать ее замуж. Строки возникали на бумаге из ниоткуда, будто сами собой:
Но ведь не просит ее барин замуж за себя, и никогда не попросит – не бывало такого, чтобы граф женился на крестьянке, пусть уже и не крепостной, а вольной. И Прасковья снова залилась слезами.
Граф тем временем не находил себе места и понимал, что не может, даже в угоду всему свету, расстаться с возлюбленной. Он закрыл свой театр, по просьбе примы назначив актрисам приданое. И, наконец, решился на обман.
Граф Шереметев решил найти доказательства того, что предки Прасковьи Ивановны происходили из «благородного сословия».
В этом деле ему помогали самые доверенные служащие – крепостной стряпчий Никита Гаврилович Сворочаев и Меркулов, «служитель дома» обер-камергера и действительного статского советника князя Александра Михайловича Голицына, с которым граф поддерживал дружеские отношения.
Найди обедневший дворянский род, – говорил граф Меркулову, – который согласился бы за хорошую плату приписать отца и деда моей Прасковьи к своей фамилии. В западных губерниях империи есть, я слышал, несколько родов шляхтичей Ковалевских, так ты их мне отыщи. Помочь может Алексей Федорович Малиновский, директор Главного архива. Он и сам, как говорят, когда-то себе так родственников нашел, чтобы должность хорошую занять, так что ты ему заплати, он и не откажет.
Меркулов с Малиновским много дней провели в архиве, среди пыльных бумаг и изъеденных мышами списков, пока, наконец, не отыскали необходимую справку, из которой следовало, что в 1666 году во время войны России с Польшей в плен попал некий Якуб Ковалевский. Оказавшись в Москве, он утверждал, что «у его отца и у него есть населенные деревни и служил он шляхетскую службу». Шляхтича Ковалевского по его просьбе приняли на службу к русскому царю.
Дальнейшая легенда сочинилась будто сама собой. Меркулов в два счета составил документ, что внук шляхтича Ковалевского, Степан Сергеевич Ковалевский, «вольный послуживец» графа Петра Борисовича Шереметева, по ошибке был записан в подушный оклад во время ревизии 1744 года и стал таким образом крепостным.
