Он был рыжий, и волосы у него выпадали. На голове у него вечно были струпья, которые выделялись на фоне красноватой кожи проплешин. Если Пэдди Кокс подбрасывал в воздух камень и ловил на голову, дети кидали ему монетки. Вот ведь гаденыши. Он служил им живой игрушкой, кровь у него была как бы ненастоящая, и детский смех заглушал крики боли. Пэдди Кокс не понимал, за что люди его так обижают, а только стоял и хлопал своими голубыми глазами Франкенштейна.
Вместо «М» Пэдди Кокс говорил «Б». Вместо «Н» он говорил «Д». Вместо «С» — «Ф». Так что стена у него становилась «фтеной», варенье — «варедьем», а сметана — «фбетадой». В церкви он бывал у каждой мессы, бедняга Пэдди Кокс. Спал он по дворам Тяп-ляпа под открытым небом. Матушка у него давно померла — упокой, Господи, ее душу, — и позаботиться о Пэдди, одеть и обстирать его было некому. Люди с голоду помереть не давали — кормили по очереди, — и слава Богу. Жалкое зрелище он собой представлял. Когда к двенадцати дня он являлся в церковь и садился на скамью, вокруг него тут же образовывалась пустота — так от него воняло.
В общем, дело было в воскресенье, службу в церкви Св. Августина проводили отцы-миссионеры. Пэдди Кокс сидел за спиной Дэнни, Алисиного папы. Пэдди всегда садился прямо напротив скульптуры, представляющей Сердце Христово. Сквозь туман скучищи до сознания Дэнни едва доходили слова проповеди одного из миссионеров — обычная тягомотина насчет Иисуса, святых и прочего такого. Вообще-то Пэдди всегда застывал на своей скамье, глядя в сострадающие глаза гипсовой статуи. Но сегодня ему отчего-то не сиделось, он шаркал ногами и что-то бурчал. Волны зловония исходили от него. Отец-миссионер упивался своим красноречием, но его никто не слушал — все воротили носы и старались не дышать.
—
Казалось, проповедь отца-миссионера никогда не кончится. Послушать его, так люди в Тяп-ляпе живут припеваючи. Дэнни чуть и сам в это не поверил, пока не вспомнил, что рабочий день начинается в шесть утра, а посменный производственный цикл в сухой черной пыли «Дандивана» длится двадцать четыре часа. От расплавленной стали жара, как в аду. Дэнни чуть было сам не поверил словам священника, пока не вспомнил, как его дети (те, кто выжил) спят все в одной кровати, а он с Мэри на ночь расстилает тюфяк на полу. Дэнни прямо злость взяла. Жить в Тяп-ляпе среди драк и поножовщины, пьянок и разврата, умирающих детей и умирающих мужчин, и женщин в трауре, и постоянного зарева газовых фонарей, свет которых еле пробивается сквозь смог, — ну такое счастье, просто лучше не бывает. Растак вашу мать-то.
— Гофподи, да фвятитфя ибя Твое, да храдят даф Иифуф, Бария и Иофив! — вскричал Пэдди Кокс, перебивая отца-миссионера.
Люди в церкви посмотрели на Пэдди и засмеялись. Но никто из наших не тронулся с места.
Это приблудившиеся из прихода Святого Винсента Де Пола задали себе труд и выставили Пэдди Кокса вон.
— Жертвуйте Иифуфу. Дайте больше, дайте вфе, что у ваф ефть. Бы должды вфе отдать Иифуфу, — кричал Пэдди, пока его волокли к выходу.
Дэнни почувствовал, как потянуло сквознячком, когда дверь открылась. Лицо отца-миссионера выразило омерзение, но проповедь он закончил — хоть бы хны — и призвал всех к милосердию и состраданию.
