А Ваня торопился дальше – до казни Костаса оставалось три дня и две ночи. Устал Ваня, пить ему захотелось. Услышал он – в стороне ручей шумит. Пошёл к нему. Преж де, чем наклониться к воде, осмотрелся по сторонам – Эсесовца нигде не видно. Птицы поют в небе, над цветами жуки летают, холодные струи в ручье тихо свиваются друг с другом, траву колышут у берегов.
Встал Ваня перед водой на колени, только хотел глоток сделать, как плеснула вдруг мутная волна. Мальчик едва успел отскочить в сторону – это Эсесовец волной обратился, хотел с Ваниной головы шапку-храбрецовку смыть. «Нет, не буду пить из ручья, – подумал мальчик, – терпеть надо. Шапку потеряю, не спасу Костаса».
А Эсесовец понял, что мальчик устал, и начал ему под ноги бросаться – то вывороченным корнем, то острым камнем… Только Ваня различал, где корни и камни настоящие, а где нет – у таких и травка не растёт и букашки не бегают, боятся.
Пытался Эсесовец веткой обернуться и сбить с Вани шапку. Но и тут у него ничего не вышло. Разглядел мальчик эту ветку – листья на ней будто из железа были, жёсткие, неподвижные. А на других ветках легко качались на своих черешках листочки, и солнышко сквозь них просвечивало.
К вечеру, когда за вершиной горы скрылось солнце, потянуло из ущелий прохладой, и Ване стало шагать полегче. Далёкие и высокие горы – и камни на них и леса – видны были как днём. А низкие горы потемнели, там легли сиреневые тени, синий туман стал закрывать их от глаз. «До чего же хорошо тут! – подумал Ваня. – А люди мучаются. Самого лучшего человека казнь ждёт…»
Всё стихло кругом. Показалось Ване, что ветер навсегда улетел в эту ночь с земли: и деревья, обвитые плющом, и птицы в гнёздах, и бабочки под листьями, и ручьи, падавшие с уступов, – всё словно окаменело и стало таким же тяжёлым, как горы. Почувствовал мальчик, что очень устал. Стал он думать, как войдёт в темницу к Костасу, как обнимет его, расскажет про деда, про всех людей, которые помогали в трудной дороге. И мальчику почудилось, что навстречу идёт Костас, протягивает руки, закованные в кандалы. Прижался Ваня к его груди, и так стало мальчику хорошо и тепло, как никогда ещё не было.
На мгновение очнулся Ваня – не Костаса он обнимал, а край скалы, нагревшейся за день. Пронеслась тревога в голове – не имеет он права заснуть! Но сон не боится храбрецов. Храбрые тоже спят. И Ваня уснул. Успел только поправить на голове шапку-храбрецовку. А Эсесовец обернулся ураганным ветром. Пронёсся ветер, прошумел над Ваней и сдул шапку-храбрецовку. Проснулся мальчик, вскинул руки к голове, а шапки нет. Филином захохотал Эсесовец, и хохот его долго ещё отдавался по ущельям…
Фашисты надели на мальчика стальные наручники. К рассвету привели его в тюрьму. Бросили в темницу Костаса.
– Вот тебе твой освободитель, – сказали они, – и его казним вместе с тобой.
Заплакал Ваня. Слёзы бежали по запылённому лицу. Это были не слёзы страха. Это были слёзы горькой обиды и большой досады на самого себя. Не мог простить себе Ваня, что потерял шапку-храбрецовку.
Костас нежно гладил мальчика по голове, тихо позванивали кандалы на его руках. Ваня не знал языка, на котором говорил Костас. Но чувствовал, что тот зовёт его быть до конца мужественным.
А Эсесовец тем временем добежал до главного фашиста, и тот решил сразу шапку примерить. Но только он надел её, как скорчился весь: глаза у него выпучились, нос сплющился, скулы пошли вширь. Не знал фашист, что только честный и добрый человек, у которого в сердце есть любовь к людям, мог носить её.
Решили фашисты шапку-храбрецовку уничтожить. Положили на широкий пенёк, взяли топор и начали рубить. Но топор затупился, согнулся, а шапка была цела. Бросили её в огонь. Догорел костёр, потухли угли, а шапке ничего не сделалось. Тогда привязали к ней свинцовый шар и бросили в озеро на самом глубоком месте. После этого с облегчением раструбили на всю страну, что Ваня в тюрьме, а шапка его спрятана и найти её невозможно…
В тех горах, что окружали тюрьму, жил парнишка Ни́кос. Когда-то вся его семья там растила виноград. Фашисты сожгли их дом. Отца, мать, сестру и братьев убили. Остался Никос сиротой, но со своих родных мест не ушёл. Он отыскал в горах небольшую пещеру – она ему стала вместо дома. Ел грибы да орехи, из родников пил воду со сладкими ягодами. А дел у него было много: ветки деревьев спутаются – распрямит их; птенцы из гнезда выпадут – подберёт и в гнездо положит; рыбьи мальки после разлива дорогу к реке не могут найти – он им канавку прокопает.
Стал Никос шапку-храбрецовку искать. Много по берегам рек и озёр ходил парнишка. И вдруг увидел примятую траву: что-то тяжёлое тащили. «Уж не шар ли свинцовый?» – подумал он. Пошёл по следу Никос. Дошёл до воды. Курточку и старенькие штаны сбросил одним махом. И нырнул в самую глубину.