И не важно, что Вейл жил здесь задолго до чумы. Не важно, что мы много раз приносили жертвы Витарусу, но тот оставался глух. Не важно, что Витарус мог вообще не помнить о нас или о проклятии, которое наложил сам: не было ни единого признака того, что он помнит.
Логика всегда отступала перед страхом и эмоциями. Склонялась перед ненавистью, которая расцветает в дни наибольшего страха, – а мой народ пребывал в постоянном ужасе.
И я тоже.
Теперь, когда я превосходно знала кровь Вейла, я могла легко представить, как она будет выглядеть, если польется по ступеням его дома или брызнет на лица людей, которые придут его убить. Я препарировала животных, вскрывала трупы и поэтому могла не гадать, как будет выглядеть Вейл с разорванным нутром.
Я подняла глаза к небу; солнце, стоявшее высоко, палило мне в спину сквозь листву.
Я не знала одного: что бывает с вампирами, вышедшими на свет дня.
Казалось, после всего, что я видела, меня сильнее всего должны были пугать картинки в моей голове. Но именно неизвестность заставляла мой живот сжиматься от боли.
Я учуяла запах пламени прежде, чем увидела пожар. Каждый живший во времена чумы знает, как пахнет горящая плоть.
Наконец я увидела сквозь ветви деревьев сверкающие ворота поместья Вейла. Ворота были раскрыты и слегка качались на ветру.
Я пришпорила коня и промчалась сквозь них; сзади Фэрроу выкрикивал мое имя, но я не слушала его, ведь всюду, куда ни глянь, я видела только кровь.
Вейл сражался с ними.
Казалось, само поместье сочилось кровью. Она стекала по белому каменному фасаду, выплескивалась из разбитого окна на втором этаже, где с осколка стекла свисало безвольное тело с мечом в неподвижной руке.
Кровь окропила парадные ступени, образовав пятна и лужи. На двери и ручках виднелись кровавые отпечатки. Ручейки крови ползли по дорожке, ведшей к особняку, затекая в щели между кирпичными плитками. Кровь виднелась в розарии. И в траве.
Я испытала не ужас, а облегчение. Было ли это плохо?
Ведь вся эта кровь была красной, а значит, человеческой. Кровь из тел, разбросанных по поместью. Стольких, что я с трудом могла их сосчитать. Здесь случилась настоящая резня.
Фэрроу говорил, что Томассен шел сюда с двумя десятками человек. Наверняка выжили лишь немногие.
Скорее всего, Вейл сбежал. Скорее всего, он…
Но когда мой конь замедлил шаг, миновав ворота, я наконец увидела черную кровь, смешанную с красной. Пятна на траве и вдоль тропы… Еще больше – на тропе, что вела к задней части дома.
Черной крови было слишком много.
Я пустила коня в обход дома, не обращая внимания на крики Фэрроу.
Когда я увидела его, мое сердце упало и подпрыгнуло одновременно.
По какой-то причине в моей голове пронеслось только одно: «Вейл».
«Мой Вейл».
В живых остались лишь несколько человек, но Вейл был так изранен, что больше не мог сражаться. Его вытащили из дома. Он стоял на коленях в саду, с опущенной головой, в окружении белых и красных лепестков. Черные волосы закрывали лицо. Крылья были расправлены, и белые перья великолепно смотрелись на дневном солнце – что пугающе контрастировало с брызгами черной крови и ожогами, расползавшимися по коже.
Стоило мне приблизиться, как он поднял голову и явил мне лицо, покрытое черными отметинами ожогов.
Его глаза расширились.
Я спешилась, даже не остановив коня, и побежала, побежала к нему… Бросилась к Вейлу и пала на колени перед Томассеном с криком:
– Стойте! Остановитесь!
Остановился весь мир. Священник и четверо мужчин позади него отшатнулись, словно не веря, что я действительно здесь.
Кто-то коснулся сзади моего запястья – жест грубый, но полный беспокойства. Сдержанности. Это говорило о многом.
– Мышка… – прохрипел Вейл.
Его голос звучал совсем глухо. Он напомнил мне голос Мины. Голос того, кто близок к смерти.
Я не смотрела на Вейла, хотя остро ощущала его позади себя. Моя спина была лишь в паре дюймов от него.
Встретив взгляд Томассена, я решила не отводить глаз. Священник не пострадал, хотя его мантия была в крови. Он отказался сражаться сам и подначил других? Подождал, пока они не измотают Вейла в достаточной мере, чтобы вмешаться и нанести последний удар?
– Остановите это безумие, – сказала я.
Замешательство на лице Томассена снова сменилось ненавистью. Он выхватил меч, на мгновение глянув на мой топор – боги, да был ли это топор? Разве что очень маленький, – и снова воззрился на меня.
– Отойди, дитя, – пророкотал он. – Не делай глупостей.
– Убьешь его, и погибнем мы все.
Жрец усмехнулся, искривив губы:
– Нам следовало заняться им в тот миг, когда на нас пала эта чума. Возможно, принеся в жертву одного из детей еретички Ниаксии, мы покончили бы с болезнью. Этим мы можем умилостивить Витаруса…
Мне хотелось смеяться над его глупостью. Мне хотелось кричать от его невежества.
– Да как вы не понимаете, что Витарусу наплевать на нас? – прошипела я. – Он отнял у нас тысячу жизней! Десять тысяч! Но и после этого не захотел смиловаться над нами. Почему сейчас все должно оказаться иначе?
