Я прошла мимо сестры, которая даже не шелохнулась, задела ее плечом и потом старалась не смотреть, как равномерно оседают на пол пылинки, так, словно отсчитывают секунды.
– Лилит, подожди… – сказала она.
Я замерла, но не обернулась.
– Что?
Мой голос звучал холоднее, чем мне хотелось бы. Вот бы мне быть такой же дружелюбной, как Мина. Как наша мать. Наш отец. В нашей семье, где все тепло относились друг к другу, я отличалась от остальных: я обладала холодным умом, способным поглощать учебники и расшифровывать уравнения, но не знала, как нежно произнести чье-нибудь имя или прикоснуться так, чтобы это считалось лаской.
– Останься сегодня со мной, – сказала она. – Можем прогуляться.
– Я бы хотела, правда. Но работы слишком много.
Даже я понимала, что ее «Ну почему?» в ответ на эти слова прозвучало разочарованно. И я понимала, что она имеет в виду: «Разве это не самое важное»?
Пока я росла, люди вечно спрашивали меня: «Почему ты так много работаешь?» И всегда выбирали один и тот же тон, неловкий и жалостливый, давая понять, что на самом деле хотели бы задать совсем другой вопрос. Я неплохо выучила подтекст. Мол, я трачу свою жизнь впустую, а она и без того обещает быть короткой. Так зачем уделять столько времени труду?
Теперь я слышала все это в голосе Мины. То же осуждение, то же замешательство. Но сейчас истекало именно ее время, и она умоляла меня потратить часть его.
Но в этом и заключался ответ.
Почему я так усердно работала? Я работала, потому что знала: мне не хватит времени. И я буду продолжать начатое до тех пор, пока не смогу дать больше ничего. Мой ум станет тем механизмом, что окончательно измельчит меня.
Лучше уж так, чем тратить время, делая для Мины будущую разлуку со мной еще более тяжелой. Моя любовь не даст сестре ничего. Зато моя работа даст ей хотя бы шанс.
– Мне нужно идти, – снова сказала я. Мина осталась в коридоре смотреть мне вслед.
Она не поймет, если я попытаюсь объяснить. Она не знает смерть в лицо, подобно мне. И в конце концов, из нас двоих умереть должна была не она.
Я шла к окраине города, откуда можно было отплыть в Басцию. Мне встретились прислужники Витаруса, которые, стоя на коленях, молились над кучами горящей листвы. Их возглавлял Томассен – главный священник Адковы и преданный последователь Витаруса, высокий, худой мужчина лет пятидесяти с добрыми глазами. Он был того же возраста, что и мои родители, но в последние годы сильно постарел. Должно быть, если ты проводишь столько времени, пытаясь понять, почему твой бог отвернулся от тебя, это не проходит бесследно.
Он слабо улыбнулся мне, на что я, проходя мимо, ответила коротким кивком.
Близкий друг моего отца, он всегда был добр к нам с Миной. Думаю, ему было жаль нас. Забавно, ведь я тоже жалела его, склонившегося над пеплом, которым он кормил своего бога, в то время как бог дарил ему такой же пепел.
Я продолжила свой путь к окраине и там нашла корабль, уходивший по каналу в Басцию. Плавание заняло несколько часов, а мой желудок давно отвык от морских путешествий, но, ступив на пристань, я поняла, что дело того стоило.
Я глубоко вдохнула городской воздух – воздух, который, казалось, пах книгами, возбуждением и знаниями… и еще, пожалуй, мочой – слегка. Я провела здесь шесть лет, изучая науки в университетах и библиотеках. И теперь была ошеломлена тем, как сильно я, оказывается, скучала по этому городу. Даже высокие и величественные здания дышали историей – многие из них были возведены около тысячи лет назад.
Фэрроу, как я и предполагала, сидел в своем кабинете – комнатенке, запрятанной в глубине здания университетского архива. И, как я и предполагала, он был рад меня видеть. Он поднял глаза, увидел меня, его улыбка ярко засияла и зажгла искорку вины в моей груди.
Не следовало так поступать. Не следовало подвергать его опасности.
Но он был одним из умнейших людей на свете, а я нуждалась в помощи.
Фэрроу был высоким и стройным, с пепельно-светлыми волосами, которые постоянно приходилось откидывать, чтобы они не лезли в глаза, а еще он носил – и вечно ломал – серебряные очки. Обычно он склонялся всем телом над столом с интересной работой – и сделал именно это, когда я установила свою линзу на краю его стула в центре комнаты и на исписанной мелом стене появились прекрасные частички-лепестки.
Его глаза расширились, и он немного сполз с кресла, чтобы рассмотреть картинку поближе. Даже затаил дыхание.
Я всегда ценила в Фэрроу способность чистосердечно изумляться чудесам окружающего мира. Когда я познакомилась с ним, молодым студентом, мне понравилось, что он воплощал в себе то, о чем так сильно мечтала я и чего не могла достичь. Только мужчинам из высшего общества выгодно открыто восхищаться своим мастерством: это делает их интересными и эксцентричными, преданными и страстными. А женщин? Женщин то же самое делает скучными.
