Шугаев вставил кассету в магнитофон и включил воспроизведение.
После недолгого шуршания в динамике послышались два голоса. Колапушин без особого труда тут же узнал Ребрикова. Женский голос был ему совершенно неизвестен.
— Алло, — произнес Ребриков недовольным тоном.
— Здравствуйте. Это Николай?
— Я уже устал объяснять вам всем, что никаких интервью никому давать не буду! — рявкнул Ребриков в ответ. — Будьте здоровы!
— Подождите, не кладите трубку! Я вам совсем по другому поводу звоню! Меня просили поговорить с вами о радуге.
Ребриков помолчал несколько секунд.
— О чем, о чем поговорить? — наконец спросил он настороженно.
— О радуге. Мне сказали, что вы меня поймете.
— Предположим, — так же настороженно сказал Ребриков. — И что же именно вы хотели у меня о ней спросить?
— Понятия не имею. Просто мне сказали, что вы узнаете меня по этому слову.
— Кто вам это сказал?
— Да не важно это! Кто сказал, тот и сказал! Меня просто попросили позвонить вам и договориться о встрече. Мне надо передать вам письмо.
— И что же написано в этом письме?
— Да откуда мне знать?! Поймите, я просто почтальон или курьер, если хотите. Меня всего лишь попросили передать письмо — вот я и хочу это сделать! Так мы можем с вами встретиться где-нибудь в центре?
— Хорошо, — подумав немного, ответил Ребриков. — Только не сегодня. Завтра утром вас устроит?
— Вполне. А когда и где?
— Давайте… ровно в десять на Арбате. Знаете, там недавно дом новый построили. Внизу еще магазины какие-то. «Дворянский дом» называется.
— Это на котором кариатиды такие дурацкие? Знаю.
— Так вот, там поперек Арбата переулок идет, и ровно в десять я буду стоять прямо посередине перекрестка. И не опаздывайте! Больше пятнадцати минут я ждать не собираюсь!
— Не волнуйтесь — не опоздаю! А как я вас узнаю?
— На мне будут синие джинсы, белая футболка и синяя ветровка. Кроссовки тоже синие. Вам достаточно?
— Вполне. До свидания.
— Пока! — буркнул Ребриков.
Пленка еще немного пошуршала в магнитофоне, пока Смолин не сказал:
— Все. Больше на этой пленке ничего нет.
— И почему, Борис Евгеньевич, вы решили, что разговор этих неизвестных людей может представлять для нас хоть какой-то интерес? — спросил Шугаев, выключая магнитофон.
— Не совсем неизвестных, Павел Александрович, — парировал Смолин. — Один человек известен — это Ребриков. Тот самый, который выиграл шестьдесят миллионов рублей!
— А откуда вы знаете, что это Ребриков? — поинтересовался Колапушин.
— Он же играл и давал интервью нашему каналу. Я, естественно, просмотрел эти записи и запомнил его голос.
— Надо же! Он узнал его голос! — язвительно заметил Мишаков. — Откуда у вас эта совершенно противозаконная запись? Вы что, прослушиваете телефон Ребрикова? По какому праву?!
— Ах да! Простите, я совсем забыл. — Смолин опять раскрыл свой кейс, достал оттуда лист бумаги и подвинул его Мишакову. — Вот здесь все написано.
Мишаков вслух начал читать исписанный лист, крайне ехидно комментируя прочитанное:
— Значит, вот как дело обстояло? Шел по коридору телеканала — нашел кассету… Это в помещении телеканала, куда посторонние только по пропуску могут попасть! А генеральный директор, конечно, поднимает с пола кассеты, вместо того чтобы сделать втык уборщице. Решил послушать… Ага! У генерального директора федерального телеканала больше нет дел, кроме как слушать все найденные на полу кассеты?! Узнал голос Ребрикова…
Мишаков резко оттолкнул лист.
— Что вы мне суете эту филькину грамоту?!
— Это не филькина грамота, а мое заявление, — спокойно ответил Смолин, — написанное два часа назад.
— Вы нас за полных идиотов не держите, договорились?! Нам ведь тоже кое-что известно о службе безопасности вашего канала! Приходилось сталкиваться, как же! Совершенно ясно, Борис Евгеньевич, что это ваши люди прослушивали телефон Ребрикова и вели запись его разговоров! «Жучка» на его линию влепили, так?
— Докажите это, — так же спокойно ответил Смолин.
— Докажем, докажем, не беспокойтесь! И когда докажем, вам придется отвечать! Именно вам, Борис Евгеньевич, а не только вашим исполнителям! Вы сами принесли эту запись сюда!
— Не «когда докажете», а «если докажете», — по-прежнему невозмутимо сказал Смолин. — Вот если докажете, тогда я и отвечу.
— Ну, знаете!.. — задохнулся от возмущения Мишаков. — Я, как работник прокуратуры, терпеть это глумление над законом больше не собираюсь! Разговаривайте с ним сами, если желаете, а меня здесь нет!
Резко поднявшись из-за стола, Мишаков пошел к выходу из кабинета. Уже открыв дверь, он остановился и, обернувшись, сказал Смолину:
— И все-таки, Борис Евгеньевич, — «когда»! Не «если», а именно «когда»! Запомните это, пожалуйста!
После этих слов он вышел из кабинета, громко хлопнув дверью.
— А ведь Виктор Николаевич совершенно прав! — заметил Шугаев, укоризненно взглянув на Смолина. — Вы, Борис Евгеньевич, пользуетесь незаконными методами!
— Я уже говорил, Павел Александрович, что это надо доказать! Лучше скажите, вам эта «радуга» о чем-нибудь говорит?
