— Нет, алкидная не годится. Ее потом зубами не отгрызешь. А еще что-то красное красящееся имеется?
Инга честно порылась в памяти.
— Губная помада ланкомовская. Спиртовой маркер. Томатная паста.
— Отлично. Доставай пасту. Я этому соплежую покажу, что такое настоящие ужасы бытия.
Провернув ключ в двери гаража, Вадик прислонился спиной к стене. Звезды на черном небе покачивались, словно на волнах, и так же мягко, ласково покачивалась земля — словно мать, убаюкивающая дитя. На душе было тихо и пусто той пронзительно-счастливой пустотой, которую буддисты опрометчиво называют «дзен». Какой там нахрен дзен! Чекушечка в одно жало и поверху крепленой «Балтикой» полирнуть — вот где блаженство! Алкоголь, всасываясь в кровь, растворял наросшую за день корку тревог и переживаний, утишивал обиды и дарил нежную, светлую радость. Золотая лодка полумесяца покачивалась на черных волнах ночи, и Вадик, мечтательно улыбнувшись, помахал ей рукой. Сейчас он ощущал единение со вселенной — с луной, со звездами, с кружащейся в бескрайних безднах космоса планетой. Как мала и ничтожна человеческая жизнь! Как могуч и прекрасен сам человек, способный вместить в себе весь мир!
Человек… Человек — это звучит гордо!
Тяжело качнув головой в полном согласии с горьковской максимой, Вадик с некоторым усилием отлепился от стены — и застыл, оторопело разинув рот.
За гаражом, на самой границе света и тени, стоял Славка Белобоков. Та самая косуха, в которой его похоронили. Те самые перчатки и те самые джинсы дурацкие, с заклепками вдоль карманов. Славка Белобоков, весельчак, заводила и безбашенный гонщик, влетевший этой весной под «Газель». Вадик приходил на похороны. И даже оставил фуфырик на свежей могиле, воткнул маленькую бутылочку в рыхлую влажную глину.
Славка сделал шаг вперед. Подрагивающий свет тусклой лампочки выхватил равнодушное бледное лицо. Поперек лба к виску тянулась широкая кровавая полоса.
— Ч-чур меня, — прыгающими губами выдавил Вадик. — Нет тебя. Ты в м-могиле. Чур меня.
И сильно, с подвывертом ущипнул себя за бедро, позорно вскрикнув от боли.
Славка не исчез.
Огромный, темный, чудовищно, непоправимо материальный, он медленно выходил из тьмы. Теперь Вадик видел кровь, красными каплями закипевшую на куртке, слипшиеся, спекшиеся у виска волосы.
— Тебя нет! — в безнадежном, отчаянном протесте выкрикнул Вадик. — Это все водка, у меня белочка, тебя нет!
— Уже нет, — разлепил синюшные губы Славка. Голос у него был глухим и гулким, словно из бочки. — Меня нет. И тебя скоро не будет.
— Нет! Я не пойду с тобой! Сгинь, пропади, отче наш, иже еси на небеси, — скороговоркой забормотал Вадик и тут же сбился. Дальше первой строчки он молитву не помнил. А бабка ведь учила! Учила бабка! Всегда говорила: «Слушай, запоминай, «Отче наш» — первая молитва, она и поможет, и сохранит». А Вадик не слушал. И вот! Вот что теперь! — Отче наш, иже еси на небеси. Отче наш, иже еси на небеси. Отче наш, иже еси на небеси, — раз за разом повторял Вадик, словно надеялся компенсировать качество количеством.
— Не молись. Бог пьяниц не слушает, — растянул мертвые губы в ухмылке Славка. — Не нужна тебе жизнь? На водку ее тратишь? Сам смерть приближаешь? Ну вот, услышали на том свете твое желание. Исполнили, — Славка протянул темную, перепачканную в земле руку. — Пойдем со мной.
— К-куда?
— В могилу. Кто жить не хочет, тот в земле должен лежать, — тусклым голосом прогудел Славка.
— Но я хочу! Я хочу жить! У меня жена, дети… То есть нету пока, — опомнился Вадик, сообразив, что потусторонний посланник может быть в курсе его личной жизни. — Но Дашка беременная, скоро сын родится! Нельзя мне в могилу!
— А пьешь зачем? — подозрительно прищурился покойник. — Если бы ты жену и ребенка любил, домой бы спешил, а не водку ночами по гаражам жрал.
— Последний раз! Богом клянусь, это последний раз! — истово перемахнул себя крестом Вадик. — Вот как раз сегодня решил — больше ни капли! В рот проклятую не возьму, даже не понюхаю! Господом Богом клянусь, девой Марией и Николаем Угодником, — горестно всхлипнув, Вадик повалился на колени, больно всадившись правой чашечкой в камень. — Не забирай меня в могилу! Пить брошу, гараж продам, буду Дашку любить! Сына настоящим мужиком воспитаю, Славиком назову! Не забирай меня!
Покойник, склонив голову, смерил коленопреклоненного Вадика испытующим взглядом.
— А не врешь?
— Да чтоб мне сдохнуть! — выпалил Вадик и прикусил язык. Но было поздно.
— Смотри. Ты сам сказал, — ткнул ему в лоб холодным пальцем мертвец. — Еще раз напьешься — ко мне в могилу ляжешь. А гараж продавать не надо, — внезапно смягчился Белобоков, и на мгновение Вадик узнал в потустороннем госте того парня, с которым гонял на мопедах по окраинам. — Гараж — дело хорошее. Только бухать там не надо. Надо технику чинить.
— Буду! Буду чинить, — закивал Вадим, даже зажмурившись от усердия, а когда открыл глаза, Славки уже не было. Только лежала на земле перепачканная в земле байкерская перчатка.
