— Хорошо. Тогда можешь идти, — Валентина поднялась из-за стола, как директор фирмы, распускающий общее собрание. — Если будут вопросы, приезжай — чем смогу помогу.
Глава 39 И так люди живут
Инга не верила, что Славик просто выжидает подходящий момент. И при этом — верила полностью. Потому что именно в этом ведь смысл обмана. Создать ситуацию, в которой жертва ни на секунду не сомневается в истинности происходящего. Именно так мошенник выманивает пенсию у старушки, именно так маньяк уводит жертву в подвал. И нет никакого чутья, нет никаких верных примет лжи. Обманщик кажется самым честным, самым искренним человеком. А потом достает из-за спины нож.
Подбив подушку, Инга перевернулась на другой бок и закрыла глаза. Она попыталась представить Славика. Вот он заходит, вот улыбается, тягуче и сладко целует в губы. Какой-то разговор, немудрящий ужин, окно ютуба с дурацким спираченным сериалом, горячие жадные руки на теле. А потом… Потом… Потом — что? Славик хватает ее за шею и душит? Тычет ножом в бок? Бьет по голове цветочным горшком?
В этом месте фантазия выключалась, выдавая синий экран. Славик с мягкими, умелыми, такими нежными губами. Славик с зелеными глазами, в которых разлились и застыли капли солнца. Славик, который лежит рядом, обнимая поперек живота, и его сердце за спиной бьется, а грудь мерно вздымается — и от этого так хорошо, так надежно, так спокойно.
Славик не может причинить ей боль.
Или может?
Бессильно выругавшись, Инга отпихнула ногами тонкое хлопковое покрывало и поднялась. Застывшее в зените солнце заливало двор окнами жара, и через плотные икеевские шторы пробивались узкие, как лезвия, лучи. На улице кто-то рычал триммером, выкашивая бесконечно отрастающие сорняки, вдалеке мычала корова и лаяли собаки. Еще раз выругавшись, Инга поплотнее задернула шторы и посмотрела на экран телефона. Половина двенадцатого. Славик ушел в начале пятого, и в распоряжении Инги было около шести часов на сон. Из них она проспала минут двадцать.
Отличный результат. Твою ж гребаную мать. Просто отличный.
Залив кипятком мелко смолотый кофе, Инга безвольным мешком рухнула на кухонный стул и развернула блокнотный лист.
Заговор у Валентины был длиннее, чем у Евдокии Павловны, в построении фраз ощущалась некоторая натужная условность. Но… Но Инга могла бы его прочитать. Это несложно. И ритуал очень простой. Не нужно бродить ночами по перекресткам, не нужно искать потусторонние деревья. Просто сходить к реке, набрать воды и пробормотать неуклюжие, старательно-архаичные реплики. И все. Славик уйдет и просто не вернется. Он даже не умрет — потому что давно мертв. Не будет ни боли, ни страха. Славик всего лишь повторит свой ежеутренний ритуал, в чем бы он там ни заключался, а потом… а потом не будет никакого «потом». Славик просто останется мертвым. Это ведь не убийство. Это как будто бы Инга не стала будить спящего — и он продолжил спать.
Славик ничего не почувствует.
А Инга останется в живых.
Если, конечно, Славик действительно собирается ее убить. А если не собирается…
То он все равно умрет в декабре! До которого всего лишь три месяца! Славик обречен, три месяца ничего не меняют, они не стоят безумного, ничем не оправданного риска.
Об этом даже никто не узнает. Никогда. А если бы даже узнал… Упокоить ходячего мертвеца — что может быть правильнее?
И самому Славику так будет лучше. Три месяца ждать неминуемой смерти — это пытка. Инга избавит его от мучительного ожидания.
Никто не узнает. Никогда.
Славику так будет лучше.
Это правильный выбор.
Инга слепо таращилась на ровные, исписанные мелким убористым почерком строчки.
Вот Инга спотыкается в темноте о камень, и Славик берет ее за руку. Ладонь у него горячая, широкая и жесткая, как наждак.
Вот Славик улыбается и резко дует, отбрасывая с глаз прядку темных волос.
Вот Славик обнимает, прижимая к себе, и наклоняется, его губы все ближе и ближе, а в голове восхитительно пусто…
Стоит ли оно того?
