Может, эти дамы тоже пришли посмотреть, так сказать, на самца, чтоб маленько разогреться, а потом предаться своим личным проблемам? Я вспомнил, как Ленка с Линдой возились на песочке, потом припомнил, что Ленка работала домашней учительницей у детей «голубого» Джека Табберта… А у того, как сама Хрюшка рассказывала, была «розовая» супруга, находившая в Хавронье «мужское начало». Правда, Ленка клялась и божилась, что у миссис Табберт с ней вышел облом, из-за которого тогдашнюю госпожу Баринову вроде бы и уволили, но поди, проверь это! Может, еще тогда чего-то в ней раскрутилось, а потом на Линде продолжилось. И теперь, вполне возможно, не отпускает смешанное «я».
— О чем задумался? — прервал мои размышления голос Элен. Оказалось, что я сижу с наколотым на вилку куском отбивной и смотрю куда-то в мировое пространство.
— Да так, о жизни… — пробормотал я, поскольку пересказывать свои животноводческие наблюдения не собирался.
— Небось Вику вспомнил? — вкрадчиво поинтересовалась Элен. — Тоскуешь?
Теперь мне показалось, будто ей очень хочется, чтоб я сказал: «Да, очень тоскую!» Потому что Танечке Кармелюк, сидевшей в Ленкиной упаковке, должно быть, было приятно услышать, что я привязался к ее телу, пусть даже с доминирующим Ленкиным «я». Когда-то Чудо-юдо вычислил, что в Вике осталось 36 процентов Танечки, то есть больше трети, почти 2/5. Да еще 4 процента осталось от Кармелы О'Брайен и Вик Мэллори. Интересно, а сколько в Элен от Хрюшки?
— Как тебе сказать… — неопределенно произнес я, отвечая на вопрос, и наконец-то скусил с вилки мясо. Это позволило мне выдержать паузу, необходимую на тщательное пережевывание пищи. Потому что отвечать прямо мне не хотелось. Если как на духу, то я точно не знал, тоскую я или нет. И по
чему именно тоскую, тоже не знал. Может, по Ленкиному телу, которое вот тут,рядышком сидело и ухмылялось, а может, по ее доброй и нежной душе, которая вынуждена была страдать от разных нюансов, связанных с перегрузкой на носитель, который она терпеть не могла…
— Не то чтобы очень, — решился сказать после того, как прожевал, — понимаешь, к новой жене надо привыкнуть.
— Вы уж скоро год, как живете, — хмыкнула Элен, — пора бы притереться.
— Не так-то это просто, — неожиданно высказалась Люба и помрачнела. — Всегда будешь что-то вспоминать и маяться.
— Любашка, не надо… — Эти слова, как мне показалось, не могла произнести ни Таня, ни Лена. Потому что они сопровождались каким-то особо нежным поглаживанием Любы по локотку.
Но та уже встала и сказала:
— Спасибо за хлеб-соль. Пойду отдохну…
— Ну чего ты? Останься… — почти умоляющим тоном попросила Элен, и мне стало на сто процентов ясно, что, определяя их отношения, я ни шиша не ошибся.
— Нет, пойду, — упрямо произнесла Люба, — вам есть о чем потолковать, а я…
Она недоговорила и быстрым шагом вышла в коридор. Элен осталась, но настроение у нее явно испортилось. Она потупилась, нервно побарабанила пальцами по столу.
— Иди, — посоветовал я, поскольку мне сейчас не хватало только влипнуть в какую-нибудь межбабскую разборку и заполучить в лице Любы врага. Если она Куракина прирезала, то и меня не пожалеет. Фиг его знает, может, и там она не Клыка пожалела, а Ленку приревновала? То есть Элен, конечно…
— Гонишь? — неожиданно сердито сверкнула глазами мамзель Шевалье, — Ты меня гонишь?
Вот это была, несомненно, Хрюшка. Только она могла так взъяриться из-за единственного коротенького слова.
— Нет, не гоню, — произнес я с легким испугом, — но эта твоя Люба, по-моему, на что-то обиделась… Вам, как бабам, легче свои проблемы уладить. А то перессоритесь из-за ерунды.
— Это для тебя ерунда! — сердито буркнула Элен. — Знаешь, сколько тут всего на этой Любе завязано?
— Нет, только догадываюсь.
— Хочешь, я тебе расскажу о ней, чтоб ты был в курсе?
— Ежели это не будет лишним, то пожалуйста.
— Во-первых, чтоб тебе было известно: Люба и Клык — земляки, из одной деревни. В детстве дружили, потом это перешло в первую любовь. Чистую такую, не плотскую. Но так получилось, что они разлучились: Клык остался десятилетку кончать в селе, а Люба в город уехала, в техникум. И там с ней произошло несчастье. Какие-то гады ее, девчушку совсем, изнасиловали вшестером. К тому же она от кого-то из них забеременела. Родня ей какого-то жениха срочно подыскала, чтоб «грех прикрыть», выдали замуж. А муж оказался то ли дурак, то ли подлец, чего больше, не скажешь. Люба к тому же вообще после того, что с ней произошло, мужчин не переносила. Ложилась с ним, как на плаху. Ему, конечно, какие-то добрые люди «глаза открыли», он ее бить стал, пил, как свинья. А потом, не знаю, правда ли, нет, но Люба так считает
— ребенка уморил. А Люба его убила и в тюрьму села. Там познакомилась с одной крутой девушкой, Соней ее звали… И пошла у них любовь.
— Понятно…
— Да что ты вообще понимаешь? Они не просто лизались, а по-настоящему любили.
— Давай этот вопрос в стороне оставим? — предложил я примирительно. — Я действительно в такой лирике мало что соображаю.
