— А теперь я предамся воспоминаниям над пухом и прахом. Лето Роковых Совпадений, — объявляет Полина. — Когда некто, в испарине… понемногу испаряясь, вкатывал слова — на вершину времен, а они срывались к подножью — эти части великой речи, — мне исполнилось восемнадцать и я не знала о настоящем ни-че-го! Правда, странное совпадение? Ты даже слышишь скрип усилий, посторонний грохот — и не ведаешь, что это… Но, спихнув первый курс, являешься за диалектами в еще более оглохшую местность, где… я не брезгую цифрой: пять миллионов сосны и березы и сотня аборигенов, и в конце жизни — узнаешь, что эта дыра, — смеюсь… — родина знаменитого героя! Или я злоупотребляю приемом? Мы обитали в развалинах школы… сладкой жизни. Межа коридора, заваленного — мертвой мебелью, уходящей во тьму. По правую сторону — девы-лани. По левую — три параллельных эфеба. И, вечно путая правое с левым, — пара старух от пятого курса, отпетый надзор. Патронки сразу вскипятили себе романы, но третий отчего-то решил, что он — лишний, и, сняв варианты, существовал отрешенно. Днем мы искали… vox loci, genius loci? Сборщики косноязычия… фланируя по глиняной дороге, подводящей — к подвигам, и затаптывая ее. А вечером левые вливались в ликование — о зреющих виноградах в несметных землях. Трубили охотничьи рога. Давали залпы шампанским и хохотом, вступал карийон посуд и поцелуйные колокольцы… и запрещенные эмигранты голосили с магнитофона один на всю округу секрет — кого люблю, того здесь нет! Кого-то нет… кого-то, поверишь ли — жаль. Куда-то сердце мчится вдаль… И вкрадчиво — и все шире: мы на ло-доч-ке катались золотистой-золотой. Ах, не гребли, а-а целова-а-лись… А юные правые идиотки выбрасывают аншлаг невинности — и вычисляют драматургию, и строят козни. Из удовольствий жизни они освоили — два: дым и теплое пиво. И, надувшись тем и этим — проваливают в сон, чтоб чесаться от зависти, пока через коридор — поют и любят, раскалывая ночь — яйцом элитной птицы. И, опрокидывая мебель, выбрасываются — в летние звезды… изнемогая к рассвету и еле настигая — сиесту. А когда мы, наполнив глупостью день — и посетив жужжащее, гудящее лесное кладбище… стыд: кладбищенской земляники вкуснее и слаще нет… под левой кладкой — костер уже зализывает распятого на вертеле агнца. И музыки, и заряжают пушки…
— А третий? — спрашивает Корнелиус.
— Какой-то третий! — говорит Полина. — Да кроме облизнувшихся путан о нем никто и не помнил, я — первая. Понимаешь? Первая — я, а не ты. Кажется, он заботливо поливал барашку чресла — соусом и подбрасывал под крестец — огонь, а куда-нибудь — лед… А третий смеялся — над ними и над нами! И через десять лет — хранил для дряни мои гримаски и высоконравственные репризы. Он-то слышал, как бушуют на пике — пред низвержением — письмена, и что ни день — новый гул. О, знать бы, что в одних с тобой захолустных обстоятельствах — почти касаясь плечом… Знать — сразу с происходящим! Лучше — заранее. А не теперь, когда — прошло сквозь мир… Все, что ты видишь, — для того, чтоб после — рыдать над собственной слепотой и посыпать голову блестками позора. Блест-ка-ми. Ну, как — этюд с третьим участником?
— Значит, с вами в окне был он? — спрашивает Корнелиус.
