— Клюет. Покоцанный петух, — вычленяет Кутейкин. — Зубы жмут. В субботу на даче так прищемили — чуть не самоликвидировался! Хотел завещание накатать, надо же отлепить тельняшку родным и близким, не то в ней и спишут, во фрак не ввернут. Тянусь из последних сил к бумаге, а тут вихрь — и отдувает! И бумагу, и последний час…
А из кухни — смех.
— А там кто весел? — спрашивает Нупс.
— А там Люли. Следуй в караване, я тебя представлю.
И ведет Нупса на кухонный свет, и ясно: увез жену с младенцами в природу и не скучает флотской натурой. И неизвестная Люли с зеленой прядью — в зазеленевшем углу кутейкинской кухни.
— Я не вовремя? — окисляется Нупс.
— Вовремя, вовремя. Мы духовным богатством делимся, возьмем тебя в долю. У меня же зззубы! Я сварил себе манную кашу, ем и рыдаю. А тут она путешествует мимо окна, увидела, пожалела и говорит: «Давай, я тебя в ресторан „Океан“ отведу…»
Мимо так мимо, ведь кутейкинское окно в девятом этаже.
— А почему ее Люли зовут? — спрашивает Нупс.
— Не успел войти — сто вопросов. Ты что, из Клуба знатоков? На-ка портвешок и сразу все о жизни поймешь. Может, она французские оперы пишет.
И достает Кутейкин махровый портвейн за нумером 777, но на нем напечатано «Океан», а Нупс — коньяк, но тот нумер счастливее, и велит себе портвейну, раз он — океан, а Нупс и шел в океан. А Кутейкин — из духовки: гля, какое бля… какое блюдо уродилось! — да откуда теперь океанское счастье у Нупса — экс-мечтателя экс-золотой незаактированной бочки? Разве блюдом зажевать, полегчает? И слышит, как вдали, может быть, под римским патрицием, поскрипывает чужая золотая бочка, может быть, под грузом нерешенных проблем… И слышит — по ступенькам поступь потусторонняя. А Кутейкин не слышит, богатство Люли перебирает, а Люли не отдает, мелочь подсовывает, а за ценности Кутейкина — по рукам. И в ответ свою биографию вышивает — когда в комсомол, которой грудью ребенка вскормила, а Кутейкин не верит — покажи! И уже у дверей — такие шаги, что опять на Нупсе конверт уськает своей заячьей… ах, чтоб ему заживо оскудеть!
И тут в двери — звон, все тарелки встрепенулись, заметали лязг, и стены взопрели, спустили по трубам бесповоротный вой… услышал Кутейкин! Идет и возвращается… с Белоедовым! Воистину он! Директор Дома юных пионеров. Но что-то в нем — впроброс, какая-то трансцендентная оплошность… и вдруг Нупса осеняет: остригся! То есть чудовищно остригся — по-пустынному!
— Глянь, какой рулевой, а? — хохочет Кутейкин. — Какой штурвальный!
— И откуда такая гибель локонов? — оторопев, Нупс.
— Он что, и не пьет, не курит, не маньячит? — спрашивает Люли.
А тут Белоедов открывает пиджак и выкладывает ствол водки.
— Что-то мне мешает, — бормочет Нупс, изучая Белоедова. — Что-то на тебе лишнее… Ага! — и торжествует. — Ага! Брови! Весь — яйцом, и на — брови!
— Ну подумай, — плещет Кутейкин, — ведь вчера его из автобуса видел, он с пионеркой гулял, в прическе до пят, а нам даже чубчик не выказал. Ах, чукча, чукча кучерявый… Вчера, сладенький ты мой. Знакомься, Люли, настоятель Дома пионерок. Но смотрит зверем.
— Брось, киса, это я прежде со слезами на глазах работал. А теперь всех бы передавил.
— Слушай, возьми меня к себе! — кричит Кутейкин. — Нупс говорит, коммунары его ухрюкали, так аз отмщу: лишу их — своего мастерства. Возьми, а? Есть у тебя место?
— Есть у меня место, — говорит Белоедов. — Преподавателя бальных танцев. Пойдешь?
— Мне бы в театр теней, — вздыхает Кутейкин. — Хочу режиссером на театр теней!
И теребят блюдо и дискутируют. И чувствует Нупс, прямо в нем бочка скрипит, золотыми досочками квитается, и все связано с приходом Белоедова, и микрорельеф — и макро… черт знает как, и отвратительно, что связано, но — вкруговую! И странно, что Белоедов вдруг лыс, да вот таков. А несчастье будто бы в том, что разом ушли огурцы — и со стола, и из холодильника, и из зоны рискованного земледелия.
— Ты, владетель дачи, не мог огурцы навставлять?
— Ну, камрад, ты кем меня на даче держишь? Огурцы-то не из нашей дачи, а из нашего гастронома. На даче огурцы посеяны чисто символически.
— И что восходит, если не огурцы?
— Кру-жев-ник, — неуверенно говорит Кутейкин. — Кружевник, нематериальные активы… А также взяли урожай гороха.
— Так насыпь стаканчик к коньячку.
— Ты, камрад, на весь мой урожай замахнулся. Дача, подача… да ихняя дача рухнет через год, только видели! Зато у нас четыре за переэкзаменовку, мы передиктант перекатали! — хвалится Кутейкин. — Не только горшки в третий день выливаем.
— Вышло жизненное обеспечение, аут… — вдруг объявляет Нупс. — Хоть на коленях молите, хоть взятку всучите — точка!
— Бочка! Да ты хоть знаешь истинное страдание? Вот принеси гитару, пошарь в столовой под раскладушкой, Люли тебе отпоет.
А Белоедов посмеивается, тоже блюдо потихоньку отламывает, а усмешка у него — чистейший конверт!
А Кутейкин говорит кому-то в окно, опять у него кто-то в окне:
— Зайди, отсоси рюмочку. У тебя сразу кредо изменится. Да я не праздную, а прощаюсь, у меня цинга.
