— Проклят человек, кто надеется на человека и плоть делает своею опорою. Глупый вереск в такой же бесплодной земле — и не увидит, когда придет доброе, — говорит Эрна. — Жаль, теперь большинство не вычесано от грамматических ошибок. Как тыквы, источенные червем. Я отношу ошибки на счет личных обид. Но многое открывается — и возле книги. Например, кто слушает сводку погоды, а кто — лишь собственное сердце. И в день внезапных перемен первые полнокровны, а вторые противостоят вьюге — в бандо и шазюбле. А может, в дне текущем — недобор, и зияние затыкают вчерашними безрукавниками.
— Болотистая почва не дает подобраться к огню, но пламя охотно идет к вам навстречу, — нараспев повторяет Эрна случайную газетную фразу, гарнитура брусковая, сучковатая, брошена на соловьиной лужайке кухни или пристраивалась на постаменты спален, но скорее — трепалась воздушным змеем по просеке, расхолаживающей лес стен. — Почва — болото, грязь, но огонь — не брезглив и спешит к вам сам… Если не горит время, так горит что-нибудь еще… — и с суровостью рапорта: — Никуда не исчезнет, но окружит верностью — дядя ваших зазноб-книг.
Полдень лета превращается в полдень окон, раскрытых на скошенные к багрянцу мольберты запада и на обильные процессии востока, скрипят над южными в позолотах заставами и рассыпаны на мглистые ожидания: все дороги и переправы протянуты из окна в окно — сквозь корзину дома, и полощут новые хлебы улиц: диагонали разноголосицы и оркестра, и трепещут в зефирах, бореях, нотах, шелестят и крутят решето вспышек…
Дева-Пламя в ватаге пронырливых перьев — петухи, горихвостки, сокровищные истории — высматривает, чем поживиться, и гуляет по толпящимся ей навстречу комнатам, по залам и бивуакам давно разбитой комедии, но неубедительны, нижутся на городьбу — и откупаются холощеными дубравами: раскатанные заревом стволы и склоны, и щиты с козьими мордами и с дульцами стад, с полировкой, отливающей колосящейся нивой, горчащие подзолы, черенки и Их Изящество червоточинки, дуновение ювелиров, медленные канты и выгнувшая позвоночник клепка на битюге-диване, и ковши с фриволите, брошки, бляшки, ягоды и орехи бус — разоренные суслик и белка, уже воплощенные в кого-то других.
Мелькают натюрморты — малые, выеденные, доставшие до корки и ряски.
Обнаружены мрачный мешок плаща, в котором застряли чьи-то формы, и половина груши — сберегает не память об утраченном верхе, но оттиск терзавших ее зубов.
Один из паркетов постранично усеян то ли атласом мира, то ли журналом мод: разъеденные кобальтом подолы или сбившееся в оборках море, шарф пурпура — или запекшийся горный кряж.
Дважды встречена бронзовая гурия — мостится по вершинам и шабашит, разнося на голове дважды блюдо.
Обнаружен сбор треснутых линз — или коллекция трещин, заботливо помещенных в дорогие оправы — попарно.
На полке засечен неприконченный глиняный гусь, письменно сообщающий, что он — арманьяк «Шабо», и Эрна принимает жирную птицу под локоть, чтоб размочила одинокий поход.
Встречен холмистый футляр и в концовке придушен, но где уверенность, что нагружен скрипкой, а не отбегавшими кедами?
Трижды замечены светильники ночи и зоосад созвездий, чаще рисован слева от незадутой тьмы, однажды — справа.
Подвертывались чугунные истуканы — рогатый гимнаст над веревочной грудой хвоста, надсадив нос — двумя пятипалыми мерами, а также горделивый идальго — слоится фалдами и клинками, и за оглашение черноты своей — и материал, и одежды, и мужество — награжден сверх предела, разительно — сходством с молодым голеадором,
Найдена кукла без глаза, в тунике, и впечатана в угол — за то, что подсматривает мир и небеспристрастна.
Последующие балаганы смутно напитаны радиацией поражения — пленки пыли, нарывающие уступы, линии змеятся.
Громадный картонный короб мнит себя —
— Кажется, нам подали новых саврасок-петрасок — вместо утратившихся, превращенных в речную зыбь, — говорит Эрна. — Наша цель — захват филармоний и цирков…
