— Будет слишком — призреть эту барочную, массированную груду… — и, сморгнув прошпигованное птицами древо, видит — птицеглавого грифона, растрясающего крыла, расшеперившего бронзовые перепонки. — Много натяжек, чтобы я пожалел старую рыдающую дафнию… пластины со смывшимся взглядом — две… — и вновь раздражаясь: — Почему же, ваши милости, я не смею быть Бартоломью? Паршивцы Бартоломью — не такие, как я? Дерзкое имя исключает мое существование?
— Смеет ли ставить на ваше сострадание Аврора? — спрашивает его вдруг явившийся в черной тени грифона человек в черном, молодой избранник скрадывающего порывы и празднество цвета. И заужен стрельбищем, или вспышками бронзовых фаланг, или перепонок… или свистящими ланжеронами.
— Я протянул, как термометр, сорок лет и еще утро и не ведал, что в моих ощущениях нуждается… Вы спросили о моем сострадании — утренней заре? — уточняет последний, с разлетевшимися на западный и восточный огонь глазами, наживляя — неотступность острой, как цветы, желтизны.
— Возможно, он ратовал о вечерней заре… — замечает бледноликая, со звенящими скулами. — Слышите, посадивший на себя чужое имя, он же — обобранный? Я же назовусь — Нетта. От слова
— На неопределенное время — слушать и слушать музыки негации и пользовать сострадание, — кивает объятый плащом до голубых уст — или запинающийся за узловатые литеры корней, укоренивших пески и травы. — Но имя, что предъявлено вам зачерненным персонажем, на этом веселом тракте отнесено к даме, проматывающей между нами ракурсы платья. Широта дарения изобличает зрелость… — и новый грифон, распахнувший себя на незримом пороге перемен… несомненно, нарастающих — от минуты к минуте… грозный дозор протягивается ветвью и рывком разрывает захлест плаща — и, отпрянув, нижайше рассыпается пред таким же нижайшим… заниженным, закороченным на радости облачением. И почетный донор — веселясь над схватившей листы и лица оторопью — вновь запахивает и ставит парус — вдоль ничем не обремененной шеи. — Меня выкорчевали к веселью — из снов. Я выбросился к беспросыпной радости — из постели.
— Лучше б на нем был тот объеденный мышью бронежилет… — бросает распыляющая бурное платье: Аврора, и уже простила утро, и подведена и подтянута под монастырь — раденьем или китовым усом и рденьем — или подверчена под белокурый овечий чуб. — Где он мне мелькнул, черт возьми? Очевидно — там, где есть мыши. От начала времен и далее…
— В самом деле, где вы прозрели жилетку? — вопрошает объятый плащом, отстав от газеты. — Вы помните, где вы были вчера? Хотя бы — с кем вы провели ночь и откуда взялись сегодня утром?
И шепот Нетты:
— Возможно, эта орлица — портниха и экспедирует социальный заказ…
— Их оторвали, и теперь они оторванцы, — бормочет последний в идущих и первый в кричащих и взирает на самого дальнего. — Мне сорок лет, и я уже примелькался жизни, я ей приелся и вполне свой… И ничего не произойдет, если среди веселья и радости — сократят мой путь… пропустят меня вперед. У подлеца — эпический шаг! Но раз ваша воля — еще прозаичнее, мир отойдет ему.
— Хороши ли бывшие принадлежности? — спрашивает кощунственноглазая Нетта. — Каждая уникальна — или частица общего целого?
— Ваша беда не в том, что вы потеряли, а в том, что оно у вас было! — бросает Аврора, испещряя дорогу — слетевшими с бравурных ракурсов созвучиями и желтыми венцами. — Почему ценности всегда попадают в глупые руки?
— Разве первый не сказал вам: «Раздай все нищим и иди за мной»? — спрашивает зауженный молодой человек в черном, он ступает по отбитому краю дороги, сливаясь то с распятыми на черных тенях деревьями, то — с искрящими, воскресающими за каждым стволом просветами, изрезанными — отставшим и наступающим, и над ним процветает телефонный шпионаж потрескивающих, опутанных стеблями зонтиков и коробочек. И за ним следит болеющий скукой, прозеленевший взор.
— Возможен процесс перераспределения благ, — произносит объятый. — Если выдвиженец убрал ваш кубок, я отдарю вам драгоценный ритон — бараний рог, украшенный на исходе — мордой владельца: утоляясь, есть с кем перемигнуться. Он давно мне не попадался, но жизнь не кончится сегодня?
— Как знать! На вашем месте я бы остереглась подобных произношений, — говорит Аврора. — Я ведь еще не вспомнила, где я видела… Или мы ищем своих мышей и свои рога — там, где светлее? Мы догадались: свет даст нам — все.
