Я торопливо отключаюсь и с омерзением отшвыриваю телефон прочь. Сквозь густые, тяжёлые шторы еле-еле протискивается тонкий луч света. Я пялюсь на него с минуту, а затем встаю и тупо их одёргиваю. В лицо тут же ударяет слепящее солнце, и на моих глазах выступают слёзы, но я не отрываю взгляда до тех пор, пока мне не становится очень больно.
Большое розовое пятнышко перекрывает зудящие мысли, и я мгновенно забываю и об Эшли, и о Джимми.
Это она так сказала?..
Мне?
Нет, конечно, это что-то совсем другое. Это кто-то совсем другой. Не может быть, чтобы она, как и я, жила в этом протухшем городе. Всё в нём столь глупо и глухо. Человек здесь разучился прощать, слушать и помогать.
Она так напоминает мне что-то, что я не в силах уловить.
Что Шетти чувствует? В борделе, дома, под клиентом, под Томми – что она чувствует? Что носится у неё в голове? Может быть, она дура? Ничего не носится?
Что-то дёргается позади меня, и я срываюсь с места, оборачиваясь. С губ слетает тихий стон: я хочу вскрикнуть, но сухое горло предаёт меня и душит. На одинокую секунду в углу спальни взлетает огромная чёрная сутана. По моим щекам сами собой катятся слёзы.
Она взмывает к потолку, и я в беспамятстве валюсь под кровать.
К неказистому домику Эшли я подъезжаю мрачно и в большой задумчивости. Поднять себя на ноги и вымыться после появления зубастого воротничка стоило мне нечеловеческих усилий, и потому это маленькое дневное путешествие в ателье оказалось одним из тех ненужных и тоскливых событий, к которым ты обещаешь присоединиться в порыве жалости или общей радости, а на следующий день клянёшь себя за это.
Упав вчера, я очнулся лишь в девятом часу и, оглядевшись в гаденькой паранойе, вставал с пола уже в полной уверенности, что не верю Эшли. Да, так просто, без обиняков и преувеличений – не верю. Что-то тёмное и неотступное скрывалось в её рыданиях и сбивчивой речи. Что-то неприятное, жуликоватое было в этих всхлипах и длинных пальцах.
Я почувствовал это неким тощим душевным донышком ещё во вчерашний её приход, но был слишком расстроен, чтобы вглядеться. Сегодня вгляжусь. Сегодня она не обманет меня.
И всё же Эшли не была тем, что так громко и беспрестанно жужжало в моём забытьи. Она была как бы отсветом, теневой периферией. А жужжали розовое пятнышко и тонкий солнечный луч, который я пустил сквозь шторы. Жужжала, перебивая сутану, Шетти. Без обиняков и преувеличений.
Мне необходимо посмотреть на неё ещё раз, посмотреть хотя бы мельком, хотя бы лёгким, прозрачным взглядом, хотя бы сквозь щёлочку, сквозь тайную кэрролловскую дверку. Посмотреть, вновь схватить за воротник, встряхнуть, если понадобится. Не бывает таких людей, или она дура. Не бывает сухих глаз.
Эшли степенно сходит с крыльца с тканевой сумкой в руках. У неё вид женщины, молча и терпеливо сносящей свой позор. Я в недоумении смотрю, как она усаживается, пряча глаза.
– Привет.
– Привет, Лу. Спасибо, что ты приехал.
– Пустяки. – Я завожу машину. Сердце отстукивает ровные, мерные удары. – Как ты?
– Я? Лучше, чем заслуживаю.
– Что это ещё значит?
Эшли не отвечает. Её пальцы тихонько перебирают друг друга.
– Что за подруга? Что за ателье?
– А… Да это Джесс. Мы с ней сошлись на складе ещё. Теперь она ушла, устроилась швеей в Линкольне.
– В Линкольн-парке?
– Ну да… Ты доедешь?.. Я скажу тебе адрес, у меня записано.
Она торопливо достаёт телефон.
– Вот… Швеей, да. Теперь у меня там неофициальная скидка, и надо забрать кое-какие вещи. Шорты для Фрэнки…
– Всё понятно.
С её губ срывается адрес, и далее мы едем уже в полной тишине.
Я останавливаю машину у аккуратной вывески, залитой осенним солнцем. Воскресный ветер боязливо треплет деревья; пахнет сырой сладостью и спокойствием. Поют птицы, откуда-то слышен смех ребёнка, смех собаки, но ненависть к чужой радости больше не рвётся наружу. На мгновение во мне сжимается смутная жажда оставить Эшли, оставить «форд», убежать, сняв ботинки, и скрыться где-нибудь около Мичигана.
– Спасибо, Лу.
– Не за что.
– Хорошая погода, да?
– Очень хорошая.
– Подожди меня здесь, пожалуйста. Я мигом, мигом.
– Подожду.
