Хруст двух замков, и сталь шёпотом рассекает воздух. Она стоит передо мной в безобразной мешковатой кофте и старых кроссовках; обычно бледные щёки теперь совсем посерели. Эшли выглядит плохо, но я ни капли не лучше, хоть и стараюсь принять адекватный вид, втянув скулы и сжав губы в тонкую полоску. Меня прилично потряхивает от голода и слабости, и её грустные глаза это замечают.
– Ты дрожишь.
Я кусаю губы и молчу.
– Ты выглядишь ужасно, Лу, просто отврат…
– Зачем ты приехала?
Перебитая, она умолкает и глубже всаживается в воротник, размышляя, стоит ли ей уйти, а затем всё же продолжает:
– Я приехала извиниться перед тобой, Лу. Сначала подумала, что ты не захочешь меня видеть, оно и понятно, в общем-то, но ты не отвечал на звонки, и я решилась.
Пауза.
– То, что я сделала… я не хотела. Не хотела домогаться до тебя.
– Почему ты в простыне?
– Потому что я спал.
Мне не хочется смотреть на неё холодно, но я смотрю. Что-то пропало. Нечто такое, что до последнего крепило наши полудружеские, ни на что не похожие отношения, с треском сорвалось в пропасть, едва Эшли расстёгнула мне штаны, а потом исчезло вовсе.
– От тебя так пахнет… – Медленно сопоставляя в голове увиденное и надуманное, она морщит лоб и шумно выдыхает. – Ты опять пил?
Кривлю губы. Забота в её голосе звучит искренняя, но до того липкая и серая, что у меня глухо падает сердце, и я молчу, надеясь, что Эшли сама всё поймёт и наконец отъебется от меня со своим «пил».
– Ладно, соня, пригласишь? – вымученно улыбается она, чуть привставая на носочки. Её нарочито небрежная просьба – последняя попытка. Мы оба явственно ощущаем, как по потолку ползёт тягучая, громоздкая неловкость. – А?..
– Конечно, заходи.
Я покорно отступаю в сторону, эдакий чикагский Цицерон.
Я иду за Эшли медленно, не сводя глаз с её затылка. Иду, придерживая стены рукой; всё моё существо напряжено. В сумеречных потёмках она нечаянно спотыкается о скукожившийся пиджак и чуть не вскрикивает, приняв его за гоблина из-под кровати.
– О боже! Что это такое?
Я молча пожимаю плечами, наклоняюсь и уношу пиджак прочь.
Наспех одевшись и вернувшись, застаю Эшли за растерянным рассматриванием полуобгаженной раковины. Кухонный островок в хрустящей пыли; по одному из глянцевых шкафчиков течёт засохший не то кофе, не то виски. Смутно пытаюсь припомнить, когда бедняжка была у меня в последний раз; была ли вообще? Была, кажется. Да, да, через пару недель от пресловутых похорон мы снова пили вместе, но уже здесь. В тот вечер моя кухня
выглядела гораздо, гораздо аккуратней. Теперь всё по-другому.
– Что будешь?
Она чуть вздрагивает, как от щелчка по лбу, и оборачивается.
– Лу, а здесь вообще можно находиться без вреда для здоровья?
Я слабо улыбаюсь, притворившись, что оценил шутку и вовсе не замечаю бешеной тревоги в её глазах.
– Можно. Я же жив.
– Тогда я буду чай.
– Садись.
Эшли послушно садится за островок, целомудренно положив руки на колени. Она старается не пялиться на меня, и я вижу, с каким трудом ей это даётся.
– Чем вы занимались? – спрашиваю я, приподнимая чайник дрожащими руками. – Как Фрэнки?
– У Фрэнки ночью температура чего-то вскочила, и я отвезла его к маме. Он… может, прихватил какую-то заразу в детском саду.
– Малыш заболел?..
Она прерывисто выдыхает.
– Ничего серьёзного. У него всего-то горло прихватило и разболелась голова. Мама его мигом вылечит, да и она… она вообще давно хотела повидаться.
