— Да, народ настроен враждебно, но Гиз уверен, что это отголоски прежних настроений; когда парижане увидят, что Генрих Беарнский войдет в собор Парижской Богоматери, они успокоятся. Так вот, когда королеву Жанну привезли и уложили в постель, она пришла в сознание. Приехал королевский лекарь Амбруаз Паре. Королева взглянула на него и сказала: «Благодарю вас, сударь, но вам лучше уйти. Ваши хлопоты бесполезны. Я умираю… Идите!..»
Амбруаз Паре не стал настаивать, поклонился, глубоко вздохнул и удалился. И когда он уходил, нам показалось, что он чем-то очень напуган.
— А этот лекарь — гугенот? — спросил Пардальян.
— Нет, католик.
— И он не стал лечить королеву… кроме того, вы говорите, он явно был напуган.
— Ну это понятно, шевалье. Видимо, все произошло неожиданно, и королеве Наваррской нельзя было помочь…
— Не так уж все и понятно. Амбруаз Паре — медик энергичный и знающий. И если он из страха отказался что-либо предпринимать, просто бежал, то…
— Что вы хотите сказать, шевалье? — возмутился Марильяк.
— Ничего, — глухо произнес Пардальян. — Просто лекарь вел себя странно, вот и все. А что же было дальше, дорогой друг?
— Я расскажу, только забудьте о напрасных подозрениях.
— Вот именно! Подозрения… Думаю, и у вас они есть.
— Что вы говорите! Кого и в чем я могу подозревать?
— В преступлении… а кого, об этом потом… Марильяк побледнел и в замешательстве отвел взгляд в сторону.
— Да… вы заставили меня признаться… — помолчав, произнес граф. — Преступление… Конечно, у королевы Наваррской было много врагов, не раз ей угрожали смертью. Возможно, кто-то из них, человек, не отступающий ни перед чем, не остановился и перед подобным злодейством… Я жизнь свою готов отдать, лишь бы узнать имя этого негодяя…
Марильяк остановился, но поскольку Пардальян в ответ не сказал ни слова, граф продолжал:
— Но я не уверен, может, мои подозрения безосновательны. А вы как думаете?
— Может быть… Итак, королевский лекарь ушел…
— Да, и мы все тоже вышли, только король Генрих остался с матерью. Целых три часа мы ожидали в соседней комнате. Уже наступил рассвет, погасили светильники, и тут в зал, где мы ожидали в тягостном молчании, вышел король Генрих. Что сказала ему мать? Что доверила сыну перед смертью королева Наваррская? Кто знает… Но перед тем, как Генрих покинул королеву, меня посетило странное видение… Мне показалось, что я слышал, несмотря на плотно закрытую дверь, слабый голос умирающей… Не все, а лишь обрывки фраз… «Меня убили, — говорила она, — но я приказываю вам молчать. Сделайте вид, что поверили в мою болезнь. Иначе вы погибли… берегитесь, сын мой, берегитесь!» Не знаю, очевидно, эти слова были плодом воображения моего разгоряченного мозга. Итак, Генрих появился в зале и знаком пригласил нас войти к королеве.
Марильяк с трудом подавил рыдание, слезы блеснули у него на глазах, скатились по щекам, но он не стал вытирать их.
— Мы вошли, — продолжал граф, — и я увидел ее, благородную королеву, чья смелость поражала даже старых солдат, женщину, отказавшуюся от спокойной жизни во дворце ради военных невзгод, продавшую все драгоценности, чтобы заплатить солдатам Генриха… когда я увидел ту, что спасла мне жизнь, дала имя и положение, когда я увидел ее на смертном одре, мне показалось, что я умираю сам. Я словно застыл, без сил, без единой мысли… Королева обратилась к принцу Конде: «Не плачьте, дитя мое… Может, я счастливее вас…» Мы окружили ложе, стараясь сдерживать рыдания. Королева обвела угасающим взором своих соратников и сказала (я помню ее последние слова, шевалье):
— Господин адмирал, после свадьбы короля все должны тотчас же покинуть Париж… Соберите наши силы… Не то чтобы я не доверяла кузену Карлу, но всякое может случиться…
Потом королева обратилась к принцу Конде:
— Генрих, вы для моего сына — как брат. Примите мое благословение, дорогой. Будьте всегда рядом с королем, не покидайте его ни в боях, ни в городе, ни во дворце… Прощайте, друзья мои, я вас всех любила и ценила… Мой старый д'Андело, и вы, капитан Брикмар, и вы, благородные дворяне… вы положите конец гонениям на гугенотов, благодаря вам наши единоверцы получат право свободно жить и свободно молиться… Не теряйте веру… дело наше великое, ибо человек не может быть счастлив, если он не свободен… Прощайте…
Все зарыдали, мне показалось, что это — конец… Но тут королева устремила взгляд на меня, и я подошел поближе, упал на колени у изголовья постели… Я принял последний вздох королевы Наваррской.
Марильяк умолк и стал нервно ходить из угла в угол. Он был явно встревожен, и тревога эта, видимо, связывалась не только с тяжелыми воспоминаниями. Наконец граф взял себя в руки и продолжил рассказ:
