— Скорее, не круг, а спираль, по которой скатываются в черную дыру заблуждения. Не то чтобы у критиков оксфордианства не было своих любимых дыр. Признаюсь, больше всего меня смущает в Оксфорде то, что он был неприятен как личность — ненадежный, бесчестный и недобрый. Конечно, гениальность может соседствовать с дурным характером, даже жестокостью. Пикассо и Бетховен тоже были не подарок. И все же хочется верить, что создатель Джульетты, Гамлета и Лира был человеком щедрой души. Конечно, главный минус для Оксфорда как кандидата — его ранняя смерть. Атенаида может хоть до посинения твердить, что даты ничего не значат. Это не так. Для одной-двух проходных пьес — возможно, они могут разниться на год или даже пять. Но сдвинуть всю библиографию Шекспира на десятилетие или больше? Ни за что!
— Почему бы и нет?
Огни салона потускнели. Я поплотнее закуталась в одеяло и, вытащив брошь из-под рубашки, стала крутить ее так и эдак на цепочке.
— Если кто-нибудь спустя четыреста лет возьмется изучать историю рок-музыки, как думаешь, сможет он ошибиться и отнести все творчество «Битлз» к эпохе пятидесятых? Взять его целиком от бесхитростных песенок вроде «Love me do» до кислотных речитативов «Come Together» и не моргнув глазом перетащить на десять лет раньше, а потом заявить, что даты ничего не значат? С учетом музыкальной среды — Элвиса Пресли, Бадди Холли, «Роллинг стоунз», «Крим», «Дорз» и так далее… Если б им было известно хоть что-нибудь о движении хиппи… Думаешь, кто-то смог бы?
— Хочешь сказать, неведение блаженно?
Я рассмеялась:
— Нет! Я хочу сказать, что большинство антистратфордианцев перерывают всю культуру английского Возрождения из-за одной-единственной тайны, одного воображаемого дерева — и не замечают леса.
— Так во что же ты веришь? — спросил Бен.
Я улыбнулась:
— Диккенс когда-то писал своему другу примерно следующее: «Великое утешение для нас, что о Шекспире так мало известно. Он — загадка, и я каждый день трепещу, боясь, как бы чего не обнаружилось». Пожалуй, я соглашусь с Диккенсом.
— А если обнаружится? Интересно, узнаем мы правду?
Брошь крутилась туда-сюда на цепочке, навевая сон.
— Обнаружиться может целая плеяда фактов. Если им суждено всплыть, они всплывут. Я не верю в сокрытие фактов или в бегство от них. Но факты — это нечто совершенно отличное от истины, особенно для богатых воображением и неравнодушных. Вряд ли Диккенсу стоит вертеться в гробу из-за фактов, будь их хоть тысяча, потому что загадок ума, который мог написать «Ромео и Джульетту», «Гамлета» и «Короля Лира», они все равно не объяснят.
Застежка на цепочке расстегнулась, и брошь соскользнула на пол. Мы оба нагнулись ее подобрать, и щека Бена случайно коснулась моей. По какому-то внезапному наитию я повернула голову и поцеловала его. Он удивленно поднял брови и ответил на поцелуй. Когда до меня дошло, что происходит, я резко села, а Бен так и застыл, согнувшись в три погибели. Наконец он медленно подобрал с пола брошь и выпрямился.
Я почувствовала, как заливаюсь краской — по щекам и шее растекался жар.
— Извини.
— Да ничего, — ответил он, озадаченно вкладывая мне в руку брошь. — Даже интересно. С мальчиками я еще не целовался.
У меня глаза на лоб полезли. Маскировка!
— Постарайся не забывать, — тихо пожурил он с улыбкой.
Я кивнула, еле слышно застонав. «Интересно»?
Что еще хуже, нельзя было никуда отлучиться, даже в уборную. Во-первых — из-за обещания, а во-вторых, значок «пристегнуть ремни» все еще горел. Правда, единственное, куда бы мне хотелось сейчас пойти, — это багажный отсек. Забиться в какой-нибудь ящик, и чтобы никто не видел.
Бен поудобнее устроился в кресле — только глаза посверкивали в темноте.
— Доброй ночи, профессор, — сказал он и через минуту заснул.
Аккуратно приколов брошь к курточной подкладке, я откинула спинку сиденья, насколько позволял механизм. Чуть погодя Бен завозился и вытянул ноги поперек моих. После этого я еще долго сидела в полумраке, прислушиваясь к мерному сопению со всех сторон и ощущая его тепло. В полудреме мне почудился голос Роз: «К Истине ведет много путей». «Слова Офелии, — подумала я с досадой. — Роз их только озвучила».
Во Франкфурте мы прошли паспортный контроль и забрали багаж.
— Дай мне свой паспорт, — попросил Бен, как только таможня нас отпустила.
Я вернула ему документ.
— Что теперь? Пойдем пешком?
— Перекусим, — ответил он, прокладывая путь к маленькому кафе в ярких тонах с гранитными столешницами. Бен заказал кофе и пирожки на чистом (как будто) немецком.
— Сколько же языков ты знаешь? — спросила я с немалой долей зависти.
Он пожал плечами:
— Сначала знал только два — английский и испанский. Долгое время не мог сообразить, что это не одно и то же. Остальные дались мне довольно легко. Есть же люди, которые запоминают мелодии с первого раза. Так и я.
— С первого раза можно запомнить разве что «Спляшем, Пегги», — не сдавалась я, — но не Малера и Бетховена.
