— «Два кофе и яблочный штрудель, пожалуйста», наверное, больше тянут на «Пегги», чем на Малера. Для меня языки — что заграница: вроде всюду чувствую себя как дома, а на поверку — нигде. Если можно так выразиться.
— Как так получилось?
— С языками или заграницей?
— И с тем и с другим.
Бен откинулся на стуле и улыбнулся. На меня с жаром нахлынуло воспоминание о поцелуе, и я быстро отвернулась.
— С первым — постарались родители-полиглоты, — сказал он. — Моя мать говорит на четырех языках. В свое время она решила, что ее дети должны знать не меньше. Со вторым — виновата моя неусидчивость. В семье банкиров единственная приемлемая возможность избежать судьбы финансиста, адвоката или врача — пойти в армию. — Он пожал плечами. — И одна из возможностей посмотреть мир.
— А приемлемой альтернативы не было?
— Если и была, я ее не нашел. — Проглотив остаток кофе, он вынул мой паспорт из нагрудного кармана и отдал мне. — Улика номер один.
Я уже собиралась его спрятать, но тут Бен сказал:
— На твоем месте я проверил бы.
Паспорт изменился. Фотография осталась прежней, но «Уильям Джонсон» превратился в «Уильяма Тернера», да и штампы стали другими. Во-первых, их число выросло, как будто Уилл Тернер все лето колесил по Европе, а во-вторых, немецкий штамп сообщал, что он жил в Германии по крайней мере неделю.
— На случай если пути из Вашингтона в Лондон проверяются, — пояснил Бен.
— И много у тебя паспортов?
— Будем надеяться, этот довезет куда надо.
Может, американские рейсы в Лондон и проверялись, но франкфуртские — нет, по крайней мере для Уильяма Тернера. Около трех часов дня мы приземлились в Хитроу. Бен исчез в очереди к окошку «Паспорта Великобритании и стран ЕЭС», и почти через час меня поманил на британскую сторону улыбчивый человек в сикхском тюрбане. Бен уже собрал наш багаж. Пока мы проходили таможню, никто на нас даже не глянул. Снаружи уже пыхтел «бентли» сэра Генри.
— Боже правый, Кэт! — произнес тот, разглядывая меня, пока я садилась. — Из тебя вышел хорошенький мальчик!
— Уильям, — чопорно поправила я. — Уильям Тернер.
— Так куда прикажете, мистер Тернер?
— В Вестминстерское аббатство, — произнес Бен, влезая на соседнее сиденье. Барнс у руля кивнул.
— А вы, видимо, мистер Нужный Человек? — обратился к Бену сэр Генри. — Полагаю, Кэт успела разобраться во всех ваших функциях.
Когда машина тронулась, я угрюмо представила Бена сэру Генри. Тот подался вперед и нажал на кнопку, что поднимала стекло между кабиной и пассажирским салоном, а потом сказал мне:
— Мне удалось выяснить, каким ядом убили Роз.
Я похолодела.
— Оказалось — калием. Вот тебе и «сок белены в сосуде». Укол простого раствора калийной соли в шею. Легко найти, легко применить. Убивает моментально и практически не обнаруживается.
— Как же вы это узнали в таком случае? — спросил Бен.
— Не я, — ответил сэр Генри. — Инспектор Тучиссимо. Оказалось, он столь же хитер, сколь и мрачен. Сомневаюсь, что из него самого можно вообще что-нибудь выжать, кроме анализа на ежегодном обследовании… хорошо, в экспертизе нормальные люди попались. Я с ними поговорил и узнал вот что: после смерти все клетки тела высвобождают ионы калия. Таким образом, его присутствие у покойников считается нормой. Однако при этом он может и убивать. Здоровое сердце как бы балансирует на грани: слишком мало калия — останавливается, слишком много — то же самое. Поэтому инъекция в яремную вену дала тот же эффект, что и Клавдиева белена. — Он понизил голос:
Я моргнула и сделана глубокий вдох. Все сходится. Максин и доктор Сандерсон тоже умерли быстро, без признаков борьбы. Необычно для женщины при утоплении или мужчины, закалываемого в общественном месте. Значит, они уже умирали, когда их… как бы это назвать? Вводили в образ? Готовили к выходу? Меня разобрала злость.
— Этот убийца одной Роз не ограничился.
— Я так и понял. Прости. Хотя, если ты в силах со мной поделиться, я буду рад тебя выслушать.
Мы все больше углублялись в центр Лондона, пока я вводила сэра Генри в курс дела — письмо за письмом, смерть за смертью, до убийства доктора Сандерсона.
— Цезарь, — тихо произнес он.
— Вот что было у него в руке. — Я передала ему последнее письмо Офелии. Сэр Генри начал читать, и его лицо стало каменеть на глазах от растущей неприязни.
— Значит, мисс Бэкон была права? — резковато, с сомнением переспросил он, оторвав взгляд от бумаги.
— Так считала Офелия.
— Права — черта с два, — процедил он. — Только не говори мне, что принимаешь это всерьез.
Я потерла лоб двумя пальцами.
— Три человека погибли, и я сама дважды чудом спаслась. Да, я принимаю это всерьез.
