Несколько дней мы провели, повсюду следуя за Тиной, Уильямом и Пухом и делая записи. С каждым часом дружба между ними становилась крепче. Тина ревностно, как к своей собственности, относилась к этим двум шимпанзе. У нее все еще продолжалось набухание половой кожи, и Уильям, словно компенсируя себя за двухлетнее воздержание, спаривался с ней при любой возможности. Я не видела, чтобы Пух пытался делать то же самое. Он находился с ней в дружественных отношениях и часами играл возле нее. Тина иногда щекотала или нянчила его, но большую часть времени она уделяла обыскиванию, тщательно перебирая шерсть двух своих спутников. Поначалу она так дорожила их обществом, что не позволяла людям приближаться к ним. Несколько раз она даже кидалась на меня, но мне, по счастью, удавалось избежать столкновения. А вот Найджелу не повезло: Тина схватила его за лодыжку, так что он перевернулся и упал, и укусила.
Тина чувствовала себя обязанной защищать молодых шимпанзе не только от нападения, но и от всякой критики. Стоило мне повысить голос и поругать одного из них, как она тотчас демонстрировала свою силу. Вздыбив шерсть, она принималась раскачивать ветви, потом спрыгивала на землю и носилась взад-вперед по сухим, потрескивающим листьям. Уильям и Пух скоро поняли, что они могут безнаказанно таскать пищу и проказничать, если Тина находится поблизости. Я не решалась увещевать их в ее присутствии, так как боялась испугать или расстроить ее. Связь Тины с лагерем была все еще очень непрочной, а мне хотелось удержать ее возле нас. Первое время ее кратковременные отлучки заставляли меня нервничать, я боялась, что она ушла навсегда, ни на чем не могла сосредоточиться и с облегчением вздыхала, услышав приветственное пыхтение Пуха или Уильяма, которым они встречали Тину. Чтобы удержать ее на месте, мы давали ей столько хлеба, манго и печенья, сколько она хотела.
Пока я вела наблюдения за шимпанзе, Найджел строил из бамбука стол для кормежки. Каждый день он прибивал к столу несколько новых вертикальных жердей, чтобы в конце концов окружить его с трех сторон. Мы надеялись, что Тина, привыкнув кормиться в этом наполовину огороженном пространстве, с большей готовностью войдет в камеру прицепа. Вначале она заметно нервничала при виде нового сооружения, но, глядя на совершенно безмятежных Уильяма и Пуха, постепенно успокаивалась и даже вместе с ними стала взбираться на стол.
За эти два года Тина заметно располнела. Теперь это была крупная 11-летняя самка. Голова стала шире и облысела, глаза как будто уменьшились. Она вновь утратила доверие к людям, как в те дни, когда впервые появилась в Абуко. Однако я без труда узнавала в ней черты прежней Тины: ее необыкновенные оранжево-карие глаза и такие характерные привычки, как подергивание губой. Я была уверена, что она вспомнила Уильяма и Пуха и потому подружилась с ними, а не только из-за необходимости в общении с себе подобными.
Мы стремились, чтобы Пух и Уильям проводили с Тиной как можно больше времени. Часто среди дня она уходила из окрестностей лагеря в поисках пищи. Уильям и Пух сначала шли за ней, но, если мы не сопровождали их, метров через сто поворачивали, возвращались и поджидали ее в лагере. Поэтому при любой возможности мы тоже шли с ними, стараясь держаться позади на расстоянии 30 метров, чтобы не беспокоить Тину и в то же время подбодрить Уильяма и Пуха. Пух частенько предпочитал идти с нами, Уильям же обычно держался возле Тины.
Однажды во время такой прогулки мы на несколько минут потеряли из виду Тину и Уильяма в густой растительности. Я знала, что впереди находится стадо павианов — некоторые из них уже начали лаять, услышав наше приближение. Вдруг поднялся ужасный шум: крики павианов перемежались воплями Уильяма и лающими звуками «ваа», которые издавала Тина. Мы бросились вперед и столкнулись с Уильямом, который со всех ног бежал навстречу. В этот момент показались павианы, но, увидев нас, пустились наутек. Тина со вздыбившейся шерстью и большим суком в руке погналась за ними. Я с трудом удержала Пуха, который вырывался у меня из рук, чтобы присоединиться к Тине, Что до Уильяма, то он, по-видимому, получил хороший урок: ноги его были искусаны, на левой руке виднелись длинные, глубокие царапины, на правой — следы от павианьих клыков. Пока мы занимались осмотром Уильяма, Тина продолжала преследовать павианов, швыряя в них ветками и листьями. Павианы лаяли, но больше не нападали на Тину, быть может, из-за того, что рядом с ней были мы.
