Она осмотрела комнату: кровать и кушетка, разведённые по углам, стол, два стула, холодильник, скромная ТВ-панель и одинокий фикус, приютившийся в самом углу распахнутого окна. И ещё пара картин с неясными, странными сюжетами. Обе работы принадлежали одной кисти. На первом полотне художник изобразил жуткий вал, сбивающий высокое, громадное судно, несшее на себе кучу других, маленьких корабликов. Под толщей воды виднелись чьи-то щупальца, а высоко на звёздном небе воссиял синий бриллиант, напоминавший Джулии сладкие конфеты, которые она покупала в бакалеи напротив дома в Сент-Валене. Вторая картина не понравилась Джулии больше первой. На ней старик в сером костюме-тройке измывался над тремя парнишками, лупя их тростью. Один мальчонка, самый хлипкий, валялся на грязной земле, закрывая лицо ладонью, другой хватался за проезжавший мимо дилижанс, зато третий упал навзничь и не двигался, принимая теперь на себя гнев за всех троих. Зачем такие сюжеты вешать в номера гостей Джулии было совершенно непонятно. Она хотела спросить у Атласа его мнение, не заметив, что он вышел на небольшую террасу и рассматривает Ваздок. Джулия присоединилась. Затем взглянула на его задумчивое, даже озабоченное лицо, и ей не понравилось застывшее на нём выражение.
-- Ненавижу здесь бывать, -- сказал Атлас, -- вечно несёт падалью и гнилью. Люди, как псы, что прячутся в будках. Думаешь, днём на этих переулках бурлит жизнь? Не-а! И как тут справляются те, кто верен идеалам нашей церкви? Ума не приложу.
-- Живут как все, -- предположила Фокстрот, -- и молятся, не размыкая губ.
Атлас не ответил. Поесть, принять душ и заснуть. А утром, как можно раньше, посетить нужные адреса и, забыв о приличиях, умчаться, не прощаясь. Идеальный план на ближайшие двадцать часов. По крайней мере, Рензо он худо-бедно успокаивал.
Столовая, прямая и длинная, заставленная дубовой мебелью, производила впечатление казармы, из которой вынесли все нары. Ягнёнок оказался непропечённым как следует, вино слишком сладкое, а про рис и речи нет -- клейкая каша. Атлас доел, не затевая лишних бесед, поблагодарил Барди за приём, а унылую повариху Марту за ужин, и собрался на покой. Джулия намерилась идти за ним, но проворный значай одёрнул "деревянного великана" и попросил ненадолго задержаться, намекнув заодно, что девушка как раз может уходить.
-- Хватит! -- рассержено махнул кулаком Рензо. -- Выкладывай, что у вас стряслось! Весь Ваздок напоминает сжавшегося в клубок птенца, который вот-вот станет добычей когтистого ястреба.
-- Может, с глазу на глаз? -- уговаривал Барди, но острозубый оскал Атласа стоял на ином. Его синие глаза сияли, мышцы налились сталью.
-- Хотя, -- призадумался седой значай, -- вы наверняка валитесь с ног. Покалякаем завтра, когда выспишься? Идёт? Добрых снов, мадам, -- он поклонился Джулии и собрался уйти.
-- Почему ворота заперты? -- не удержавшись, спросил Атлас.
-- Об этом и поболтаем, -- расплывшись в какой-то неестественной, недоброй улыбке, пробормотал Барди.
Атлас недовольно хмыкнул. Тайны и экивоки, от них у Рензо начиналась изжога. Встряхнуть бы этого толстого говнюка да выбить из него всю его напыщенность и дурь, узнать, что тут за сыр-бор и напоследок врезать по лоснящейся обвислой морде. Но Атлас валился с ног и нуждался в горячем душе, глотке виски и мягкой свежей постели. С приятными мыслями он решил не расставаться до тех пор, пока они не станут явью, и, развернувшись, быстро зашагал по скрипучим ступеням хостела. Джулия последовала за ним.
