Я втягиваю губы в рот, чтобы не выплюнуть в лицо «дяде Боре», какой он кретин, если думает, что Авдеев ответит хотя бы на один такой вопрос. Не говоря о том, что это автоматически сведет мою роль в его жизни до нуля. Мне удалось обвести его вокруг пальца только потому, что я ни о чем никогда не спрашивала и делала вид, что работа — это последнее в списке моих, связанных с ним интересов. Да, я планировала что-то разнюхать, но явно не таким топорным способом, потому что у меня никогда не было иллюзий на счет его проницательности и таланта молниеносно принимать даже самые неприятные решения. Любой мой вопрос «не по теме» Авдеев раскусит на раз.
— Ты же знаешь, что между ними случилось? — Вопрос Гельдмана резко переключает меня на другие мысли. — Между Вадиком и твоим отцом?
— Авдеев украл у него деньги.
Сейчас это даже просто вслух смешно произносить, но до встречи с Вадимом я свято верила именно в эту версию событий. Просто два бизнесмена, просто один не захотел уступить другому свое место у кормушки, просто другой в отместку трахнул его жену, а потом — его бизнес. А чтобы правда осталась где-то там, просто избавился от него как от самого главного свидетеля. Но что Авдеев мог забрать у моего оцта? Десять, может быть, двадцать миллионов? Это для него так же унизительно, как тырить мелочь у попрошайки на паперти.
— Нет, девочка, деньги вообще не при чем. По крайней мере, не Серегины деньги. Твой отец, Крисочка, чуть не лишил Вадика самого дорогого, что у него есть — его драгоценной дочурки. Буквально.
Я чувствую боль от слишком острых мурашек на коже.
Как будто из меня наружу лезут иглы — каждая ощущается как натуральный прокол.
Гельдман рассказывает и рассказывает — про похищение, про то, гранату, про то, что девочка только чудом не превратилась в мясной фарш.
Я смотрю на свои аккуратно сложенные на коленях ладони — совсем как у прилежной школьницы. Но не потому, что так себя ощущаю — просто не могу пошевелиться. Как будто из всех органов, которые еще не подняли против меня бунт, остались только слух и зрение. Я даже мизинцами пошевелить не могу, хотя пытаюсь.
Не чувствую ни рук, ни ног.
Тошнота подступает с новой силой.
— Как думаешь, что Вадик сделает, когда узнает, что Красавица Кристина Барр, которая греет ему постель и насасывает для вдохновения, и Кристина Таранова — дочка человека, который чуть было не лишил его самого драгоценного — это одна и та же хитро выебанная сука? — Гельдман смотрит на меня с откровенным садистским удовольствием. — Он тебя уничтожит, курочка. Медленно и со вкусом. И никто ему слова поперек не скажет. Потому что… Авдеев будет в своем праве — око за око, зуб за зуб, дочку за дочку.
Вместо мыслей в моей голове звенящий вакуум.
Я знала, что играю с огнем. Но даже не представляла масштабов пожара.
— И, кстати, в отличие от Серёги, Вадик не дилетант и умеет красиво убирать неугодных людей. Так что, если вдруг ты когда-то решишь совершить большую глупость, наебать меня и свалить — очень не советую этого делать. Длинные руки Вадимки дотянутся до тебе в любой точке мира, потому что тогда у меня не останется ни единой причины хранить твой маленький сучий секрет.
— Так что, крестница, — Гельдман вальяжно откидывается на спинку кресла, его голос снова становится почти добродушным, — не советую играть в свои кукольные игры с людьми, которые таких как ты щелкают как семечки. Помогаешь мне — и никто не узнает твой маленький секрет. А я, так уж и быть, помогу тебе свинтить до того, как Вадик узнает, кто у него крысятничал.
— Дядя Боря, вы же только что сами сказали, что у Авдеева длинные руки, — сглатываю, подавляя уже третий по счету приступ рвоты, от которого в гортани остается противный кислый, режущий как бритва, привкус.
— Ну так и я не хер с горы, — фыркает Гельдман. — Тоже кое-что умею, кое-кого знаю.
«Просто первый тебя уберу, чтобы замести ведущие ко мне следы», — вот так на самом деле звучат его слова.
Но я же тупорылая курочка с мозгом как у аквариумной рыбки — поэтому делаю вид, что меня устраивает такой обмен.
— Просто информация? — уточняю «для галочки».
— Все, что сможешь достать. — Кивает. Тянет свой дорогущий коньяк. — Принесешь мне. И будешь делать это регулярно. А я, в свою очередь, позабочусь, чтобы Вадик оставался в святом неведении относительно некоторых… интересных фактов твоей биографии. А потом — ты просто филигранно испаришься со всем баблом, которое успеешь насосать своим хорошеньким ротиком.
Я ненавижу Гельдмана так сильно, как никогда никого не ненавидела. Ненависть к Вадиму (которую я вынашивала в себе два года — как беременная слониха), просто ни о чем, в сравнении с тем, как мне хочется выцарапать «любимому крестному» его поганые глаза.
Но вместо этого я киваю. Медленно, почти незаметно.
Внутри все кричит: «Нет! Никогда! Я не предам его! Я не смогу!»
Но губы шепчут:
— Хорошо. Я попробую.
«Попробую». Какое жалкое, ничтожное слово.
Гельдман доволен, получил, что хотел — еще одну марионетку, еще один рычаг давления в своей грязной игре.