А я — мудачье. Я знаю, что ей сейчас пиздец больно, что ей предпочли молодую, резвую, красивую. Да еще и с таким «бэкграундом». Вообще плевать. Все мы платим за свои неоправданные ожидания.
— Она все знала, — ее голос окончательно превращается в змеиное шипение. — Она все видела, Вадим! Не раз и не два! Видела, как ее обожаемый папаша колотил меня, стегал ремнем так, что кровь с полов даже клининг не мог отчистить! Эта мелкая дрянь просто… стояла и смотрела. Молчала. Даже ни разу не попыталась мне помочь. Ни разу!
— Мелкая? — уточняю на всякий случай.
— Это все, что ты услышал?! — бесится Вика.
— Пытаюсь понять, о чем речь.
— Речь о том, что Кристиночка — папашино отродье! — Она выплевывает это так безапелляционно, как будто Крис стоит рядом. — Она получила ровно то, что заслужила! Хочешь правду, Вадим? Я ненавидела ее даже больше, чем его! Таранов хотя бы не прикидывался сладкой булочкой и не хлопал невинно глазками, когда брал в руки ремень! И когда он сдох, я поняла, что не хочу видеть ее рядом. Не хочу жить с ней под одной крышей, становиться хорошей великодушной мачехой. И да — я соврала про деньги! Потому что пожить в грязи, поваляться в собственной боли — это меньшее, что она заслуживала за свое молчание!
Виктория срывается в слезы. Плачет навзрыд, безобразно размазывая по лицу дорогую косметику и дешевую жалость.
А я сижу и смотрю. И не чувствую ничего. Ни сожаления, ни сочувствия.
Только какое-то в конец глухое, брезгливое равнодушие.
— Успокойся, Вик, мне, честно, плевать на твои слезы.
Возможно, она не сказала каких-то вещей открыто, но услышанного мне достаточно. Иногда хватает и обрывков, чтобы собрать общую картинку.
Ничего из этой Викиной истории ее не оправдывает.
Как, впрочем, не оправдывает и Кристину.
Я встаю. Затягиваюсь горечью и, прикинув, оставляю сигарету на краешке блюдца с чашкой ее почти остывшего кофе.
Поправляю пиджак.
Иду к двери, но окрик Вики заставляет остановиться.
— Ты зря думаешь, что эта сука говорит тебе правду, — догоняют в плечо ее предупреждение. — Зря ведешься на эти невинные глазки и сладкий рот. Она — Таранова, Вадим. Та-ра-но-ва! Эта гнилая кровь отлично умеет только одно — пробираться под кожу, отравлять, а потом — бить в спину. Если она залезла в твою койку, значит, ей что-то от тебя нужно.
— Хотя… — продолжает Вика. Даже мой предупреждающий вдох не заставил ее заткнуться. — Я, кажется, знаю, зачем она расставила для тебя ноги, раз ты вдруг появился здесь как рыцарь в сверкающих доспехах. Не ту принцессу спасаешь из башни, Вадим.
Когда женщины на эмоциях несут всякую чушь — это можно простить.
Я обычно пропускаю мимо ушей, не фиксирую мозг на том, что мелет не язык, а обида или раненое эго.
Но последние слова Вики — это ни хуя не про эмоции.
Это попытка сделать из меня идиота.
Очень прицельная. Очень… удачная, если разобраться.
— Кстати, — я открываю дверь, переступаю порог. — Чуть не забыл предупредить. С твоими счетами возникла небольшая заминка. Федеральная служба по финансовому мониторингу инициировала проверку всех активов. Обычная процедура, но… затяжная. Так что твои деньги зависли. На неопределенный срок.
— Что? Ты не можешь… — Виктория становится бледной, как смерть.
— Могу, Вик. Я все могу. — Усмехаюсь и пожимаю плечами. — На твоем месте я бы не рассчитывал, что дело решится быстро. Бюрократия. Сама понимаешь. Пара лет… Может, года три, м-м-м?
Именно столько было у Кристины.
Конечно, Вика не в такой безвыходной ситуации, но для нее этот удар намного сильнее.
Я выхожу, уже больше не оглядываясь. Оставляю ее наедине с разбитыми надеждами и истерикой.
Пусть захлебнется в них.
По дороге домой звонит Дэн. Отчитывается, что ноутбук готов.
— Нужна только твоя отмашка. Авдеев. — Слышу, как он там курит. — Если не передумал.
Дэн хочет, чтобы я передумал. Даже не особо скрывает, что, если бы решение было у него в руках — он бы передумал. Он бы даже не начинал все это, а просто дал
Я смотрю на огни проносящегося мимо города.
Злость подкатывает к горлу. Мне омерзительно от того, что я собираюсь сделать. От этой холодной, расчетливой игры. От того, что придется снова смотреть ей в глаза, касаться ее, целовать, зная, что все она вся — одна сплошная ложь.
На мгновение возникает желание все отменить. Приехать к ней. Схватить за плечи, встряхнуть, заставить посмотреть мне в глаза и вывалить всю правду. Увидеть хотя бы что-то похожее на правду, когда попытается выгородит себя.
Но это настолько смешно, что я буквально чувствую, как рот растягивается в шутовской улыбке.
Если я спрошу в лоб — Кристина снова солжет. Скорее всего, будет плакать, извиваться, клясться в любви. Она будет очень искренней и невыносимо настоящей.