Домой приходится ехать на автобусе. Бедра жутко стерты. Все равно что тереться щеками о кору дерева, а от пота боль совсем нестерпима, при каждом шаге все ноет и свербит. В автобусе жарко, все будто покрыты липким слоем клея. Но мне наплевать. Я собираюсь на свидание и, ясное дело, рада этому.
Конечно, придя домой, я хочу одного: завернуться в мокрую простыню, сесть у телевизора и есть мороженое. Но маму, похоже, такая повестка дня не устраивает. К тому же дома нашлась только четверть упаковки мороженого, древнего, растаявшего и снова замерзшего в льдышку, или, на выбор, палочка замороженного сока, завалявшаяся, наверное, с начала 2000-х. Входная дверь открыта настежь, оба пса, зевая, бродят по садику перед домом. Дом заполнен удушающим запахом хлорки, мама носится с тряпкой, нацепив найковские шлепанцы Дав и желтые рабочие перчатки.
– Отлично, Биби, надевай перчатки. У нас генеральная уборка.
Дав смотрит на маму со странным выражением лица: судя по тому, что она перемазана с ног до головы, ее уже припрягли к работе. А у меня даже рабочих перчаток нет.
– Вы вдвоем можете вычистить кладовку, там залежи отцовских припасов. Он годами к ним не прикасался.
Я не хочу напоминать ей, что на днях использовала отцовские припасы, готовя пастуший пирог, но, вероятно, именно от этого меня пронесло на весь Южный Лондон и на всю собачью миску, так что я говорю только:
– А вдруг мы выкинем что-нибудь нужное?
– Да хоть бы там был прах его покойной матушки – на помойку. На помойку!
Сурово. Я поднимаю бровь и переглядываюсь с Дав.
По-видимому, папа придет не скоро.
Дав держит открытый мусорный пакет, а я отворяю дверцу чулана. Это встроенный шкаф наподобие сушилки, потолок вровень с моей макушкой, а пахнет здесь специями и пряным мускусом. Шкаф набит ингредиентами, способными превратить банку помидоров в чили, карри или болоньезе. Шкаф, в который отправляется абсолютно все. Шкаф, к которому страшно притронуться, потому что содержимое может обрушиться тебе на ноги и переломать пальцы. Обе собаки уже пострадали от этого шкафа: Быть однажды сожрал целый пакет сахара, и его несколько дней тошнило, а Небыть опрокинул себе на голову банку золотого сиропа.
Хаос царит от пола до потолка. Баночки специй громоздятся поверх бутылок уксуса и масла, жестянки распиханы по всем углам, некоторые стоят вверх ногами и наклонно, вскрытые пакеты чечевицы, риса, муки, миндаля грозят разорваться и раскатить содержимое по полу.
Мы исследуем мир, заключенный в земной шар папиного чулана. Желтая куркума и пекарский порошок, лепестки шафрана, сушеная паприка, ванильная эссенция и табаско, липкий мармит и банановый кетчуп, орегано и соус для рыбы, кокосовое молоко и кайенский перец, бальзамический уксус и пальмовый сахар… Все в двух, а чаще в трех экземплярах: три открытых пакета с кускусом, три банки пасты карри, три бутылки соевого соуса. И всё, почти всё здесь просрочено. Покрыто слоем мохнатой пыли и паутины, в которой застряли тучи мух. Запах перемешанных специй раздражает мне ноздри, я чихаю. Глаза слезятся, тушь течет ручьями. Я обнаруживаю нечто бывшее когда-то банкой сушеных листьев кориандра, теперь слежавшихся в серый окаменевший порошок. Мука отсырела, уксус испарился, соусы перестоялись и стали едкими, ни к чему не пригодными.
Банки с джемом покрылись толстой плесенью, проросшей целыми кустами серебристого меха.
Мне жалко, что все это нужно выбросить, к тому же кое-что здесь действительно отличного качества. Хоть и просрочено. Папа мог бы еще использовать это, но каждый раз, когда я пытаюсь что-нибудь заныкать, мама смотрит так, будто я вонзаю ей нож в сердце.
Все это…
Срок годности… папа еще жил с нами.
Срок годности… мама и папа были счастливы.
И все отправляется в помойку.
Все говорят, что мама и Дав очень похожи. Так как мама меньше меня, все смотрят на нас, будто это я родила маму, а не наоборот. Представить себе, как я вылезаю из нее, все равно что вообразить, будто болонка родила стол. Я смотрю, как мама и Дав возвращаются в кухню вприпрыжку, будто парочка птичек, ищущих место, чтобы присесть.
А я – беременная корова.
Пучок зеленого лука, перья которого прижаты друг к другу, как обнимающиеся девчонки, и перевязаны пластиковой ленточкой ненатурально синего цвета; их голенастые ноги переплелись, все потемневшие, увядшие, побитые.
Вы замечали, что, если приглядеться, зеленые луковки одеты в полосатые костюмчики с плечиками? Кокетки.
– Почему эта дрянь до сих пор в шкафу? – вне себя кричит мама. – В помойку. Сейчас же!
– Ладно, ладно, успокойся.
– И не говори «успокойся», Дав. Мне осточертел мусор повсюду. Даже когда его здесь нет, он умудряется завалить весь дом своим бесконечным дерь…
– Не нужно все это выкидывать, мама. Если ты не хочешь жить с папой, это не значит, что надо выбрасывать вполне пригодную еду.
– Пригодную? Пригодную? Не вижу здесь ничего пригодного. Зачем это покупать, чтобы все потом отправилось в помойку? По-твоему, мне нравится выбрасывать хорошие продукты?
– Ладно, ладно. Успокойся!
– Я спокойна.
