Я вылитый собственный отец, а он полный неудачник. Краснею. Краснею. Колючая сыпь проступает на лице, как географическая карта, зачем я только рот открыла? Зубы будто зашатались и вот-вот вылетят, странное ощущение, а глаза бегают из стороны в сторону, как у ящерицы. Куда бы мне уставиться? Куда смотреть? На чем зафиксировать взгляд, когда смотришь человеку в глаза? Стоп, а как это обычно бывает? Когда в обычной ситуации смотрю кому-то в глаза? Нельзя смотреть во все стороны одновременно – куда же? На переносицу? В уголки глаз? Ну почему я такая… Прямо перед собой, на переносицу. Я, кажется, окосела… Я окосела и – ну хватит, давай-ка…
– Я хочу сказать, если это…
Так и слышу, как Камилла велит мне заткнуться, Дав тычет пальцем и хохочет, Алисия фыркает.
– …Есть одно место рядом с моим домом, ну, почти рядом, там готовят веганские блинчики… Звучит ужасно, но ничего ужасного. Я не веганка, в смысле у меня не получается ею стать, не то чтобы я имею что-то против, если ты веган, это очень даже круто… потому что я, конечно, знаю о том, как вызывают у коров ложную беременность, чтобы получать молоко, а всех цыплят мужского пола отправляют в блендер и делают мясо-молочную смесь… – Макс смотрит с отвращением.
– Ужасно, ужасно… но если хочешь, если тебе интересно и если ты, типа, свободен, и…
– ПРИВЕТ, ЗЕМЛЯНЕ! – Тьфу, это Алисия. Как всегда, в самый неподходящий момент. – А знаете, почему я говорю «земляне», а не «инопланетяне»?
Ох, нет, Алисия! Ты вызывающе беременна, ты пережила свой звездный час, так дай мне хотя бы поговорить с парнем, не встревай.
Ну вот, приперлась…
– Никто не хочет отгадать? Ну ладно, могу вас просветить. Вы та-а-ак долго тут прохлаждаетесь, как туристы, а я в одиночку осваиваю планету, как какой-нибудь чертов Нил Армстронг. Каникулы только у школьников! А у вас очередь. Большая. Марсель уже вне себя. Ну-ка, инопланетяне, за дело! ПУСК!
– Извини, – бормочу я, а Макс от меня отходит. За спиной у Алисии он оборачивается и на ходу засовывает панини в рот целиком. И широко улыбается. Ртом, полным полупрожеванного мякиша. Поперхнувшись, он кашляет. И брызгается соусом. Алисия оборачивается и рычит. А я хохочу, но внутренне таю, как размокший и размякший панини.
День тянется целую вечность. Как будто время остановилось. Теперь я совершенно по-другому понимаю фразу «школьные каникулы», потому что вижу их с другой стороны. Школьные каникулы – это жара, работа и нервы. Долгий и тяжелый труд. Месиво из мамаш и папаш, нянек, младенцев, колясок, размокших хлебных корок, детских ручонок с зажатым в них изюмом и мятым виноградом, раздавленных кукурузных палочек. Дети заявляются к нам, как к себе домой. А я только и делаю, что готовлю зеленый чай, потом чай-латте, потом чай с мятой, потом дурацкий «бебичино». Болтовня, леггинсы, айпады, и никто ничего не ест. Все только пьют. Пьют. Болтают. Болтают. Это очень скучно. Почти так же скучно, как старые кексы, для которых я предложила новый рецепт, чтобы лучше шли. И все младенцы ревут, потому что им жарко. Я машинально отсчитываю девять месяцев назад от августа, чтобы знать, что делать, чтобы ни один из моих детей ни в коем случае не появился на свет летом и чтобы мне не пришлось смотреть на их сморщенные, красные, вопящие личики. Понимаю, как смешно писать все это в медицинском дневнике. Я и не думала, что так свыкнусь с этой писаниной. И полная дичь, что пишу здесь еще и о парне. Ну… не хочу держать вас в напряжении, плюс… мне даже нравится с вами говорить – будто болтаешь с подружкой.
Я только и думаю о Максе и все пытаюсь определить, моего ли он круга. Он не смотрел «Парк Юрского периода». Но так ничего и не сказал ни о той блинной, ни обо мне, ни о веганстве, хотя панини-то он съел, но я точно не помню, с сыром или без – да, с сыром, точно с сыром, да какая разница, просто я схожу с ума, и глаза у меня постепенно перестают видеть. Их застилают пот и усталость, и под мышками образовались круги от пота, и бедра трутся друг о друга, больно раздражая кожу, и я чувствую себя как отвратительная, чудовищная помесь девушки с моржихой – почему парню вроде Макса должна нравиться именно я, если у нас в кофейне ежедневно бывает триллион офигенных красоток? А я просто торчу тут, заполняя собой все пространство. И чувствую, что на руках у меня выступают красные точки, делая их похожими с виду на сырную терку, а на ощупь на корку зернового хлеба.
Чувствую, что груди у меня тоже вспотели, но даже не смотрю туда, потому что, если увижу под ними противные полумесяцы пота, то соглашусь с тем, что, возможно, думают обо мне все остальные – что я страшна как смертный грех.
Я ствол дерева.
Я концертный рояль.
Я брызгаю себе в глотку лекарство.
В конце дня заявляется Макс и говорит самым что ни на есть веселым голосом:
– Если кафе веганское, там, наверное, нет сыра, и очень жаль, потому что сыр я люблю больше всего на свете, но я охотно пойду на эту жертву, Блю. – Он широко улыбается. – Ради тебя.
Ох ты господи.
Удалось.
