Я выбираюсь из кинотеатра, почти сползая по лестнице. Ох, кажется, девчонки из моей школы. Только не сейчас. Я неспособна поддерживать светскую беседу. Я прячусь в боковой аллее.
– Это что, Блюбель? – спрашивает одна из девчонок.
– Правда, что ли? – отвечает другая.
– Знаешь, ее сестра чуть не погибла.
– Не может быть, как?
– Кажется, прыгала с крыши.
– Что? Зачем? Хотела покончить с собой?
– Не знаю, но… Блюбель не вернется в школу.
– Быть того не может. Везет же. Откуда ты знаешь?
– Мама дружит с мисс Скотт.
– А-а, так она, наверное, теперь работает в кинотеатре!
– Ха! Возможно. И получает бесплатный попкорн.
– Думаю, она беременна.
– Да нет!
– Именно поэтому и не может вернуться в школу.
– Она не беременна, Малиха. Просто толстая.
Мое сердце падает на землю, как разбитая ваза. Мне стыдно. Дышать трудно. Я отчаянно ищу в карманах лекарство. В глазах мутится. Я впадаю в панику. Раздуваю и втягиваю щеки. Уффф. В груди жмет. Пальцы роются в поисках ингалятора. Я не могу, как обычно, выйти из укрытия и вырасти перед девчонками. Опершись головой о кирпичную ограду, я стараюсь сосредоточиться на дыхании, но в груди тяжело, а мысли разбегаются. Дав. Несчастный случай. Снова и снова. Ее падение. Ее страх. Ее лицо. Ее ноги. Ее тело. Разбилась. Будь храброй. Будь храброй. Я велела ей быть храброй… Мама. Папа. Кофе. Алисия. Сердитые взгляды. Макс. Пуфф. Пуфф. Дышать. Дышать. Отдышаться. Еще. И еще. Я плачу в темноте. Пытаюсь успокоиться.
Я одна, и мне не хватает воздуха.
Дав спит на диване. Стараясь не разбудить ее, я завариваю чай: осторожно заливаю кипятком пакетик и смотрю, как внутри треугольного пузыря вздыбливаются листья – словно дерево на ветру. Мгновенно окрасившаяся вода – лагуна; пакетик – спящее морское чудище, ждущее момента, чтобы выбраться на поверхность. Струйка молока вызывает небольшую бурю: дождь, гром, разверзшееся небо. Я тихонько болтаю ложкой, стараясь, чтобы она не звякнула. Чтобы не будить спящую сестру.
А вы знаете, что чай из пакетиков, который мы пьем, – это труха, оставшаяся от первосортных чайных листьев?
Собственно, мы пьем содержимое пепельницы.
Думаю, не приготовить ли чашку чаю для Дав, но вдруг она проснется и захочет поболтать, вдруг ей захочется в туалет, а я все сделаю неправильно, я ведь ничего не умею? Мама говорит, что у нее вся спина в волдырях, будто обожженная. Не хочу этого видеть.
Тут я замечаю, что корзинки собак пусты. Их черные мохнатые подстилки все в серебристо-белой собачьей шерсти и усеяны изгрызенными резиновыми кольцами и мягкими игрушками. Ежедневное истребление резиновых игрушек, пушистые внутренности которых мотаются по доскам пола, как проплывающие облака. Псы умеют быть собой, уверенно и спокойно оставаться просто животными. Умеют выказывать привязанность, когда слова не нужны. Две самые глупые неуклюжие собаки на свете гораздо умнее меня, когда дело касается общения.
Как я уже говорила, обычно чашка чаю решает все проблемы. Даже если чай с лимоном и имбирем или свежей мятой. Горячий шоколад иногда тоже помогает. Но холодильник мне подсказывает: вот он, пришлепнутый к дверце магнитиком, написанный маминым почерком на клочке бумаги рецепт.
Иногда… когда нам нужно собраться с чувствами и снова стать собой, когда нам требуется кружка теплого утешения, нет ничего лучшего, чем… тигриное молоко. Мама всегда готовит его нам, если мы в плохом настроении или не в себе. Нужно отмерить по чашке молока и хорошо подогреть, потом добавить специи: молотый мускатный орех, молотый имбирь и палочку корицы. Когда молоко начинает кипеть, нужно выключить огонь и добавить для сладости большую ложку меда. Сверху я пристраиваю вилку и сквозь зубцы сыплю еще корицы, чтобы получились полоски. И, сама того не сознавая, я вхожу к спящей Дав.
Слышу приглушенное чириканье персонажей мультфильма. Собаки сопят рядом с диваном, похоже, им очень нравится спать на голых досках (ковер в гостиной папе пришлось снять, чтобы Дав было легче ездить в своей каталке). Едва я вхожу, Дав садится в постели.
– Извини, разбудила? – шепчу я.
– Нет, я так, дремала. – Похоже, она рада моей компании.
– Дала глазам отдохнуть, как говорит папа?
– Ну да, меня всегда бесило это выражение. А он разрешал нам рисовать ручкой на его ногах… Это что, тигриное молоко? – спрашивает она.
– Да, как ты догадалась?
– По запаху. Сто лет его не пила.
– Пора это исправить.
Я верчу чашку, протягивая ее сестре так, чтобы она могла ухватиться за ручку.
– Взяла, спасибо, – говорит она. – Все хорошо.
Она отпивает из чашки и вздыхает от удовольствия.
– Пацаны больше не объявлялись после того раза?
– Х-м-м. Мне кажется, у нас теперь будет мало общего, раз я останусь такой до конца лета… Не стану врать… мне всегда было трудновато с ними разговаривать. Мы проводили кучу времени вместе, но без особых разговоров. Понимаешь, мы все время занимались всякими глупостями и… ну говорить было не о чем. Даже неловко. Они немного… нудные. – Она морщит нос, как будто сама мысль о приятелях оказалась невкусной.
Я киваю.
