– Ну толкать тебя мне придется по-любому, – шучу я. – Никуда от этого не денешься.
У Дав расстроенный вид.
– Вот это ты зря, Биби.
– Дав, ну извини, я же пошутила. Я вовсе не хотела… Я думала, ты…
– Да ничего, поделом мне. Я же обзывала тебя толстухой.
Она надувает щеки.
– Не поделом. Извини.
Я смотрю на Дав. Даже прикованная к каталке, она свободнее меня. Я снова и снова вижу, как сестра бросается в пустоту, оставляя все позади, будто ей нечего терять.
С отважной улыбкой она засовывает в рот несколько чипсин. Но я знаю: она притворяется, что сильная и ей все нипочем. Хотя ей вовсе не надо строить из себя героя.
– Я так люблю тебя, Дав. Ты просто чудо.
– Я тоже тебя люблю, – говорит она. – Но правда, обращайся со мной как всегда, ладно?
Слезинка сползает по ее нежному лицу, глаза у нее влажны и затуманены необходимостью держать удар своими силенками. – Извини, что реву, – говорит она. – Просто нам с тобой было так хорошо.
Со звоном уронив вилку, я крепко беру ее за руку.
– Ничего не «было», Дав, – заявляю я. – Нам с тобой хорошо.
И где, черт возьми, я была?
– Не хочешь прогуляться?
– А где же все?
– Похоже, мы здесь последние.
– Тогда тебе не нужны солнечные очки, а то ты в них похожа на миллионершу, только что узнавшую, что ее муж-кинозвезда скончался.
– Не нужны. – Я снимаю очки.
– Ты же говорила, что тебя не интересуют результаты экзаменов?
Дав открывает пакет крекеров, которые мы только что купили в газетном киоске. Еще мы купили фруктовый лед на палочке, но уже съели.
– Не интересуют.
– Зачем же мы сюда приперлись?
– Ну просто узнать. Из любопытства. И все.
– Хочешь крекер?
– Ага, давай.
Дав сует мне в руку крекер. Солнце припекает наши голые плечи.
– Фу, какие сухие, пить хочется. – Язык будто присыпан песком.
– А ты делай, как я, – советует Дав.
– А что ты такое делаешь? Или лучше не знать?
– Возьми крекер, разжуй, как положено, и оставь в гортани, а потом эту кашицу отрыгни на следующий крекер, ну как птица кормит птенцов, получается такая закуска…
– Ну ты, блин, гений. Но я так делать не желаю.
Я крошу крекер и бросаю голубям. От экспериментов Дав аж затошнило. Она весело жует и говорит:
– А представь, что ты хорошо сдала какую-нибудь математику и теперь решишь стать… постой… зачем вообще нужна математика? В смысле, какая профессия тебе подходит, если ты сильна в математике? Бухгалтер? Э-э-э… диктор?
– Дикторам математика не нужна.
– А вдруг ты захочешь стать учительницей математики?
– С какой это стати?
Мы никуда не торопимся. Летний Лондон предлагает нам зрелища: дядька, поливающий садик перед домом, малыши плещутся в лужице, образовавшейся у его ног, хихикают и брызгаются. Парень чуть постарше меня старательно отмывает новенькую машину, явно первую в его жизни. Двое подростков лет двенадцати, сцепившись локтями, слушают что-то через одну пару наушников; они смотрят на Дав, потом отводят глаза. Парочка с белой пушистой собакой фотографирует деревья на солнце; два мужика с устрашающе выглядящей охапкой дров, небрежно пристегнутой к верху видавшей виды колымаги, врубили в машине гитарную музыку и подпевают во весь голос.
Ну вот, пришли. Школа.
– Ну пошли… Посмотрим, вдруг из тебя выйдет великий диктор…
Весь вечер я вспоминаю себя в тринадцать лет. Эта девчонка просто-таки преследует меня, и я злюсь на нее за ее незрелость. Она не была похожа на Дав. Она была так не уверена в себе, что в конце концов зациклилась. Всегда копается в себе. Всегда сравнивает. Стеснительная. Неуверенная. Она вспоминает девочку постарше, хорошенькую, с лицом цвета желтой кожаной сумочки, по имени Чарлина. Та в туалете приводила ее и других девчонок в благоговейный ужас тем, что умела засовывать два пальца в рот. Какое преимущество! Раз – и скрученные буквой «з» ленточки пасты плавают в унитазе, любо-дорого смотреть! Чарлина объясняла, что фишка не просто в том, чтобы пропихнуть в горло пальцы – ими надо побренчать по гландам, и рвота обеспечена в тот же миг. Все девчонки считали Чарлину ужасно крутой. Нам нравился пирсинг у нее в носу и то, как она целыми днями поедала шоколадки и сырные крокеты. Мы все обещали друг другу, что после уроков придем домой и тоже попробуем.
Я помню, что за обедом ела все, что попадалось под руку. Я ела курицу и пирог с грибами – хрустящая, рассыпчатая верхушка и масляные, золотистые бока, переливающиеся через края блюда, как волосы Спящей Красавицы. Папа гофрировал их вилкой. Начинка была кремообразной, идеально приправленной. Она изливалась из отверстия на верхушке пирога, как вулканическая лава, нашептывая тайны теплого зимнего покоя. Курица была такой нежной, что распадалась на волокна от одного прикосновения языка. Грибы пахли лесом и дымом. Маленькие бомбочки лесного корма. Папа вбивает яйцо в приготовленное нами пюре, добавляет масло, черный перец, молоко и кристаллические снежинки соли. Соус затопляет картофельную Гору Грез. Ну и, конечно, горошек.
