«Около пятидесяти, я думаю. У него есть жена и несколько детей, выросших в Нью-Йорке». — Ирма не сказала, видела ли она их, но такт запретил Ланни спросить.
Это была поэзия юношеского декаданса, плод сгнил, прежде чем он созрел. Поэт воспевал тщетность жизни, прежде чем он успел начать жить. Он отождествлял себя со всеми павшими империями, с увядшими до их цветения розами. Он был печален без слов, но выбирал слова с осторожностью и знал, что выбрал их правильно. Он был мелодичен, и воспевал в мелодичных стихах тщетность пения. Короче говоря, он был продуктом больного общества, которое ничего не знало, кроме своей собственной болезни.
Сам Форрест Квадратт оказался довольно небольшого роста, худощавым, близоруким в очках с толстыми стеклами. Его рука при рукопожатии казалась мягкой. Волосы были седыми, манеры благородны, а голос скорее грустным. Это было очарование старого мира, которое так хорошо было знакомо Ланни. Этот человек Ланни не понравился, но было видно, что он пользуется успехом у женщин, и что романтические приключения, которыми была полна его поэзия, могли легко иметь место. Его широко читали, он обладал чувством юмора, говорил быстро и нервно, как будто он боялся, что можно было предвидеть его остроты. Что он хотел от женщины, которая была на половину его моложе и обладала очень малым культурным багажом? Её богатство, или отсутствие мужа в момент, когда его позвали в гости?
Форрест Квадратт принял, как должное, что очутился среди сочувствующих. Он объяснил, что когда-то был поэтом, возможно, величайшим для своего времени, но пламя выгорело, и он об этом знал, и не пытался возродить его. Теперь он был тем, что мир пренебрежительно называет «пропагандистом». И как наследник двух культур, он пытается объяснить свою страну стране своих предков, и наоборот. Он хотел познакомить Эмерсона с Гете и Гете с Эмерсоном. Два главных народа, каждый из которых предназначен привести в порядок и руководить полушарием. Две страны, которые должны не соперничать, а сотрудничать, и это произойдёт, когда они поймут идеалы и судьбы друг друга.
И так далее: старая нацистская пустая болтовня, но облеченная в красиво подобранные слова, произнесённые изысканным голосом без следа акцента. У Ланни мелькнула мысль: «Геббельс сделал хороший выбор! Интересно, сколько он за это платит?» А потом в голову пришли другие мысли: «Он получит деньги Ирмы и станет душой салона, о котором она мечтает. Добьётся ли он также ее любви? Конечно, он попытается, жена и дети не будут стоять на его пути». Из всего, что было, возник ещё один вопрос: «Стоит ли остаться и помешать? Нужно ли попробовать, или это только приведёт к другой ссоре?»
Прибыл пароход
Ирма была возмущена. Она восприняла всё, как оскорбление своей семьи. Её родственница, пусть даже через брак, была задержана как обычная крестьянка. Она вызвала своего адвоката по телефону и поручила немедленно приехать с ней на остров Эллис. Ланни последовал за ними, потому что его уклонение было бы воспринято, как отказ от собственной сестры. Фашистский летчик был героем в глазах большинства итальянцев в Нью-Йорке, а также всех любителей газетной романтики. Как только журналисты узнали, что наследница и бывшая светская львица была заинтересована в этом случае, история вышла на первые страницы. В прессе каждый час комментировали развитие событий. Дочь знаменитого французского художника не совершила никакого преступления против августейшего правительства Соединенных Штатов и была женой, состоящей в законном браке. Поэтому она, безусловно, имеет право на гостеприимство на родине своей матери!
